Пока Агата и Даниил выясняли мелочи у хозяйки квартиры, Немо незаметно прошёл в комнату Тимофея. Типичная комната парня, который увлекался музыкой. За дверью что-то зашумело, когда Немо широко отворил её. За ней в углу оказалась гитара. Немо бессознательно потянулся к ней и дёрнул за струну. Руки сами обхватили запылившийся инструмент, томительно ожидавший, чтобы кто-нибудь сыграл на нём. Плавные, протяжные ноты полились со струн.
— Он… он играет песню Тимофея, — с придыханием сказала Валентина Васильевна. — То, что он играл в последний раз… прямо перед смертью.
Оправившись от дум, Немо прервал игру и поставил гитару на место. Не он это играл, а пальцы его тела. Пора собраться. Не для того он сюда пришёл.
Немо осмотрел каждый предмет, что стоял на виду в комнате, каждую деталь. Этого оказалось недостаточно. Тогда он открыл ящик рабочего стола. Блокноты, безделушки, старые флаеры. Ничего интересного в них не нашлось. Однако, пролистав очередной блокнот, Немо обнаружил, что на дне ящика под грудой бумаг был зарыт MP3-плейер. Странно, подумал Немо и вынул его на свет. Плеер заработал при включении, он был не сломан. А на обороте приклеена записка:
«Отдать Марку, как только объявится».
Подозрительно. И это слово «объявится» выделялось особенно странно.
В комнате Немо нашёл колонки, чтобы его друзья тоже могли послушать то, что хранилось на плеере. Судя по содержимому, там была одна только музыка, но эта записка явно имеет какой-то скрытый смысл — так же, как и сама сохранённая музыка. А как ещё! Этот плеер точно представлял какую-то особую ценность для Марка, если же он отдал его на сохранение Тимофею. «Отдать Марку, как только объявится»… Здесь и должна была крыться долгожданная разгадка.
И Немо запустил проигрыватель с первого трека.
«Я чувствую, как летаю над тобой. Я чувствую, как умираю в поисках правды…»*
Ночной город с высоты птичьего полёта, лёгкость невесомости, голубые огоньки магии вокруг него — странные, но знакомые чувства пришли к Немо со строчками этой песни.
«Мне некуда идти, а тьма уж начала расти в моей душе».
Центр Петербурга, блеск ночного пейзажа, а на его фоне улыбалась она… Почему Ирма? Почему на ум пришла именно она?
«Притяжение, реакция, темп этот быстр. Достаточно быстр, чтобы пересечь тонкую грань того, что ещё предстоит понять. Жестокий, но праведный, непостижимый, вечный поиск ответов».
Что такое? Почему вся эта музыка так воздействует на него? Каждая песня, скачанная на этот плеер, отзывалась в мозгу новым воспоминанием, заживо похороненным на задворках памяти.
— Немо? — окликнула Тина.
Он отмахнулся, продолжая жадно слушать звучащие песни. Тяжёлые, тёмные, как собственная сущность. Колени тряслись, а руки передёргивало при каждом проблеске, с которым проявлялись повреждённые картинки.
«Не нужно ощущать себя одиноким, когда твоя яркая мечта стучится в дверь. Не смей разочаровывать её, не смей. Она разрушит тебя до самых костей».
В памяти всплыл какой-то старинный зал с двумя лестницами и часами меж ними, который стремительно наполнялся клубами чёрного дыма, но нигде не было огня. Часы били как колокола. И ещё голос, рычащий и свирепый. Он был везде, как был везде и тот странный дым. Ещё немного, и он задохнулся бы в темноте, лишившись рассудка от этого голоса.
«За наши грехи мы оставлены здесь, за наши крылья, что сожжены и сломлены… За нашими спинами они сохраняли нам жизнь в этом мире мертвецов. Но не ради памяти, только для зла».
Прокажённые призраки неупокоенных столпились вокруг него, в чём-то порицая, пытаясь убить. А в новом резком видении на него давил Герман, в чём-то обвиняя, прижимая к столу. Чем он был так мерзок? Что за грехи? В чём он ещё повинен, помимо…
«Те, кто ответственен, не дают гарантий. И мы сами по себе, сами по себе. Пытаемся победить эту жестокую болезнь. Но не знаем, как. Не знаем, как».
Болезнь Ирмы. Полутень, застрявшая меж двух миров. Лекарство или эвтаназия. Он выбрал второе.
«Когда надвигается ночь, я вижу, как растут тени, подпитывающих мою бессонницу… Когда надвигается ночь, я слышу тысячу голосов, преследующих моё безумие…»
Одержимость, бессонница, безумие. Отчего ему казалось, что это не просто слова? Как будто он переживал всё это не только в песнях — но и наяву. Агата, отчего она не спасла его, как спасает сейчас? Неужели он сам не позволил ей?
— Немо, что с тобой?
Он не осознал, что смотрит прямо на неё. Агата, добросердечная Агата, слишком добрая. Всё та же, что тогда и что сейчас. Это он был другим. Совершенно другим.
«Слёзы будут моими словами, пока я не смею признаться в боли. Время лечит, но я не хочу больше чувствовать».
Проливной дождь, зябкий холод, та самая черноволосая из старых видений. Она стояла без зонта, промокшая до ниток, обеспокоенная и как будто злая. В следующий миг, в другом месте и при других обстоятельствах, она целилась на него из пистолета. Но она не выстрелила. Пистолет выпал из её рук, и она обняла его, того, кого чуть не убила, с такой горячностью, словно он уже был мёртв. Так друг она или враг? Кто знает?
