В коридор вышла девочка, худенькая, маленького росточка, закутанная в Елизаветину вязаную кофту, которая доходила ей до лодыжек. Неделю назад под Рыбнинском под бомбежку попал эшелон, перевозивший детей, эвакуированных из блокадного Ленинграда. Тех, кто остался в живых, разобрали по домам местные жители. Лизавета взяла к себе Соню, своих детей пока Бог не дал, да и неизвестно, даст ли в будущем. Выйти замуж до войны она не успела, все ее друзья-ровесники были на фронте. Кому суждено вернуться – неизвестно. А Сонюшка – сирота, будет ей за дочку, вдвоем-то легче.
– Ах ты моя помощница! – Она ласково обняла девчушку, погладила чернявую головку. – Сейчас ужинать будем. Я тут хлеба принесла. Ставь на стол чайник, доставай кружки, картошка там еще холодная в кастрюле оставалась. А дед Василий, сторож наш, конфетку для тебя припас, просил передать.
Елизавета положила на блюдце карамельку в замусоленном фантике. Глаза Сони загорелись, но личико по-прежнему оставалось печальным – девочка за все эти дни ни разу не улыбнулась, хотя понемногу оттаивала и к приютившей ее женщине тянулась.
Только сели чаевничать, как в дверь постучали. Они никого не ждали, но, может, у соседей что-то случилось или на завод срочно вызывают? Лиза поспешила открыть и с удивлением уставилась на неожиданного гостя. Высокий крепкий мужчина лет сорока, в полевой форме и с мешком за плечами, с довольно большим свертком в руках, завернутым в вощеную бумагу, смущенно переминался на пороге.
– Вы Елизавета Меркушина? Хотя что я спрашиваю, конечно, это вы, Лизонька, – пробасил незнакомец. – Копия старшей сестрицы. Выросла, расцвела. Я же тебя еще девчоночкой малой видал, а ты, поди, меня и вовсе не помнишь. Игнатий я…
– Игнат! Жених Настеньки? Что же вы стоите в дверях, проходите, мы как раз ужинать сели. – Лиза втащила гостя в квартиру, увлекла за собой на кухню, где изумленная Соня уже ставила на стол третью чашку. – Дайте-ка я вас на свету рассмотрю. Возмужали, постарели… ой, простите, Игнатий. Я же вас помню молодым, без седины, без морщин… Не удивляйтесь, конечно помню, как такого красавца забудешь? Вы знаете, я девчонкой была в вас безнадежно влюблена и ужасно завидовала Насте. Сколько ж мне тогда было? Лет тринадцать-пятнадцать? Вы-то на меня и внимания не обращали. Ой, да я вас заговорила, вы садитесь, чаю с нами попейте. Сонюшка, давай еще тарелку, положи картошечки.
Видя, как две женщины – большая и маленькая – суетятся вокруг стола, мужчина достал из мешка банку тушенки, несколько кусков сахара и плитку шоколада.
– Не возражайте, это мой вклад в наше застолье, – пресек он слабый протест хозяйки. – В конце концов, я к вам, считай, напросился. Да и уезжаю я утром, вот и устроим мне проводы, почти по-семейному.
– Ну раз так, то и выпить по рюмочке не помешает. – Лиза достала из буфета штоф с домашней наливкой. – Вишневая, по старинному рецепту.
За столом вспоминали прошлое, говорили на общие темы – об обстановке на фронте, надеждах на скорую победу, бытовых тяготах. Заметив, что Соня начала клевать носом, Елизавета отвела девочку в спальню, уложила и погасила свет.
Вернувшись, села напротив Игнатия и, подперев кулачком голову, спросила:
– Ну а теперь рассказывайте, что вас ко мне привело. Какие-то вести от Настеньки?
– Боюсь, Лиза, новости у меня плохие. Виделся я с вашей сестрой последний раз почти шесть лет назад, при обстоятельствах, которые мне не велено раскрывать. Но все годы монашеского служения Насти я следил за ней, издалека, на расстоянии. Она приняла постриг под именем Феоктисты и была в монастыре не на последних ролях. Знаю, что матушка игуменья очень ее ценила, поручения деликатные давала.
– Вам повезло больше моего. Анастасия все связи с семьей разорвала еще в тридцать втором, после ссоры с отцом.
– Наша с ней встреча тоже была случайной. Весной этого года монастырь затопили при строительстве водохранилища. Вы наверняка знаете, слышали об этом. Полгода я искал следы его обитательниц, коих разбросало по разным обителям. Но Настеньки не нашел. Пропала и игуменья Параскева. Никто об их судьбе ничего не знал. И вот пару недель назад пришло мне письмо от одной монахини, которая прослышала о моих поисках. – Игнатий тяжело вздохнул и прикрыл глаза. – С ее слов, матушка Параскева пожелала разделить участь монастыря и утонула вместе с ним. По слухам, с ней осталась и наша Настя. Говорят, они приковали себя к алтарной решетке и упокоились под водой…
Подавив невольный всхлип, мужчина одним глотком осушил рюмку с наливкой и перекрестился:
– Упокой, Господи, их души грешные…
Лиза тихо плакала, уткнувшись лицом в ладони. Она даже не замечала, что Соня, завернувшись в одеяло, стоит у приоткрытой двери, с любопытством прислушиваясь к разговору взрослых.
Игнатий подошел, приобнял женщину за плечи.
– На все воля Божья, Лизонька. Но у меня для тебя подарок от Насти сбережен. Я ж для этого и пришел – передать тебе ее последнюю волю.
