Из темной шуршащей бумаги он извлек картину, прислонил ее к спинке стула. На Елизавету смотрела ее старшая сестра, нарисованная так мастерски, что глаза ее светились живым светом.
– Велено мне было картину эту хранить, а коли не станет Настеньки, доставить ее тебе, а ты чтобы хранила и передала своим детям и внукам. Что бы ни случилось, береги, очень Настасья просила.
Лиза, потрясенная известием о трагической гибели сестры, даже не задумывалась, почему та настолько дорожила своим портретом. Может, оттого, что нарисовал его любимый человек, ведь ясно было – это работа Игнатия, его рука. А может, хотела память о себе оставить для семьи, с которой так решительно прекратила все отношения в прошлом. Больнее всего было то, что у Елизаветы больше не осталось ни одного родного человека. После кончины родителей мысль о том, что где-то есть старшая сестра, согревала теплом и давала надежду на встречу. Теперь же эта ниточка оборвалась, и ей предстояло одной выживать в мире, полном боли и страданий. От этих мыслей она заплакала еще горше.
– Тише, тише, милая, дочку разбудишь, – успокаивал ее Игнатий. Лиза и не заметила, как прильнула к его широкой груди, уткнувшись мокрым лицом в гимнастерку, как бережно и ласково обнимают ее сильные мужские руки. Ей понемногу становилось легче, слезы отступили, пришло чувство защищенности и вместе с тем какой-то незнакомой неги, толчками пульсировавшей в груди.
Видимо, почувствовав это, Игнатий отодвинулся и усадил Лизу на стул.
– Пора мне, засиделся я у вас, девоньки. – Он взглянул на часы-ходики на стене. – О, да мне уже скоро на вокзале надо быть, через шесть часов эшелон наш отходит. Подремлю там на лавке и вперед, фрицев бить.
– Да что ж ты будешь на вокзальных лавках спину мозолить. – Лиза утерла слезы и сказала, тихо и решительно: – Оставайся.
На невысказанный вопрос в глазах Игнатия ответила:
– Не замужем я. Соня – приемная, с разбомбленного поезда. Нет у меня больше никого, только она да ты…
Тихо скрипнула дверь на рассвете – это ушел Игнатий, стараясь не потревожить сон спящей девочки. Постель еще хранила его тепло, запах табака и одеколона. Завернувшись в шерстяной платок, Лиза долго смотрела в окно, провожая взглядом высокую мужскую фигуру, растворяющуюся в утреннем полумраке. Обернувшись, она встретила понимающий взгляд красивой синеглазой женщины на портрете, чью тайну теперь ей предстояло хранить до конца жизни…
Где-то вдали, в стороне железной дороги, то и дело вспыхивали зарницы. Резервуары с бензином и нефтью после ночной бомбежки были объяты пламенем. Тонны горючего, полыхая, стекали по откосу в Волгу, и казалось, что горит даже вода в реке…
День вчера выдался длинный, сложный и необычный. Да и сегодняшний начался с сюрпризов. Но обо всем по порядку.
Допросив Кругловых и их гостей, мы с Курочкиным и Сидорчуком отправились в опорный пункт. Пройтись решили пешком, на свежем воздухе и голова лучше работает, да и ноги размять надо.
По дороге уточнил про Портниковых, тех, что уехали из усадьбы раньше всех. Они, оказывается, на следующее утро отправились в круиз на теплоходе. А целый ряд опрошенных коллегами Сидорчука свидетелей подтвердил, что вечер и ночь они провели в своей городской квартире. Посовещавшись, мы исключили их из числа возможных подозреваемых. Хотя галочку в уме о возможных сообщниках поставили.
Леськово жило обычной летней жизнью: гоняли на велосипедах мальчишки, кто-то копался на огороде, дачники возвращались с пляжа с ворохом полотенец, складных зонтиков и надувных игрушек. Куры, квохча, копались в пыли, где-то вдалеке звенели колокольчики – пастух гнал небольшое стадо коров и овец. Стайка принаряженных девиц спешила к автобусной остановке, чтобы отправиться в Рыбнинск для вечерних развлечений. Мирная, умиротворяющая картина.
Михаил вдруг остановился перед одним из деревенских домов, ничем особо не выделяющимся, кроме запущенного сада, недоуменно присвистнув.
– Это же дом Полежаева, рыбака потонувшего. Мои пацаны еще в тот вечер его осмотрели, когда картину искали, и опечатали. А сейчас, смотрите, и калитка не затворена, и бумажка с печатью сорвана.
Узкая дорожка вела прямо к крыльцу. В отличие от сада, небольшой дом выглядел добротно и опрятно, окна украшали затейливо вырезанные наличники, обшитые досками стены были покрашены в голубой цвет, крыша покрыта новым шифером. Чувствовалась хозяйская рука.
Наклеенная полицейскими полоска бумаги болталась на неплотно закрытой двери – замок был явно взломан, второпях, неаккуратно. Кто-то решил заняться мародерством, разжиться имуществом погибшего Полежаева? Так он, судя по всему, был человек небогатый, что там возьмешь – снасти да удочки?
В доме царил хаос. Распахнутые шкафы, выброшенный на пол нехитрый скарб одинокого мужика, перевернутая постель, откинутая крышка подпола на кухне, осколки разбитой посуды – все говорило о поспешных, но тщательных поисках. Интересно, что нужно было взломщику?
