– Я в девяностые служил в ВДВ, горячие точки прошел, две чеченские за плечами… Но не хочу об этом вспоминать. После увольнения обратился к вере, семинарию окончил. Во время учебы увлекся историей закрывшихся монастырей, загорелся идеей восстановить одну из обителей. Тут-то мы с Иваном и нашли общий язык. Он ведь родом из этих мест, много знал преданий, легенд. Мы с ним, бывало, после работы сядем чаевничать и разойтись не можем, все говорим, говорим. Так вот Иван рассказывал, что еще мальчонкой от деда своего услышал о чудодейственной иконе из затопленного монастыря. И что якобы дед знал, что икона уцелела и где находится. Я поначалу считал, что это детские выдумки, которые взрослые выдают за реальность. Но из интереса запросил архивы епархии и выяснил, что такая икона действительно хранилась в этой обители, но числится утраченной после затопления. Остался только список, который последняя игуменья передала в один из монастырей. Он и по сей день там. Владыка обещал, что после открытия нашего храма список этот сюда передадут. А Иван стал просто одержим идеей найти подлинную икону и вернуть в обитель. Ездил в Ярославль, в архивы, искал то ли каких-то дальних родственников, то ли знакомых по дедовой линии. У него даже блокнотик был, куда он все, что узнавал, записывал. Такой, знаете, кожаный, с кнопочкой, на портмоне похожий, и ручка к нему пружинкой прикреплена, чтобы не потерялась. Не расставался с ним, даже на стройку таскал. А в последнее время был как не в себе, возбужденный, глаза горят. Все твердил: «Добуду я тебе, батюшка, эту икону. Должна она на своем месте быть, чтобы люди ей могли поклониться. И в предании о том сказано было: как возродится монастырь, так икона в него вернется». Кого из родственников Иван искал? Да я и не упомню. Знаю, что дед его воевал, женился после возвращения с фронта, за сорок уже ему было. А помер, когда Ване лет десять было. И до самой смерти разыскивал он какую-то Елизавету, видимо старую любовь, и дочку ее Соню. Но их следы потерялись во время эвакуации. А внук эти поиски продолжил, благо архивы сейчас стали доступны. Нет, о картинах он не упоминал при мне никогда. А вот вы сейчас спросили, и я что вспомнил – дед-то Ивана вроде как художником был до войны. Но после к этому не возвращался, кисти в руки не брал. Объяснял, что после ранения пальцы не слушаются. А картины, что от него остались, Ваня после кончины своих родителей отдал в этнографический музей в Рыбнинске, они и сейчас там висят. Вы уж похлопочите, товарищ следователь, чтобы нам Ивана разрешили поскорее похоронить. Родни-то у него не осталось. А мы тут артелью да приходом все управим… А сейчас давайте я вам часовню нашу покажу, она полностью готова, даже службы в ней провожу по выходным и праздникам. К нам теперь не только из Леськово, но и из других деревень приезжают. Прирастает паства. Так что, если вам надо кого помянуть за упокой или за здравие, вы записочку напишите…
Матвей
И
х с сестрой растила бабушка.
«Ох ты ж непутевая» – так она называла их мать. А та порхала по жизни, как стрекоза из известной басни.
Детям она передала яркую, эффектную внешность, которая ей самой приносила одни проблемы. После нескольких неудачных попыток поступить в театральный устроилась на Свердловскую киностудию помощницей костюмера. Как раз в это время, в восьмидесятые, в городе кипела бурная неформальная жизнь, и Марго (так она представлялась, имя Маргарита ей не нравилось, а Рита вообще было в их доме под запретом), веселая, беспечная, легко влилась в его андеграунд. Шумные квартирники, свободные нравы, новая, не всегда понятная, но такая влекущая музыка.
– А ты что хочешь, чтобы я на Шувакише [21] барахлом торговала или с бандитами с «Уралмаша» гуляла? – Возражений на столь резонные доводы дочери не находилось. Все лучше музыканты, чем криминальные группировки.
Быстро выскочила замуж за гитариста, родила сына и, оставив его на попечение своей матери, укатила в Ленинград, еще не успевший стать Петербургом. Оттуда изредка приходили денежные переводы, которые бабушка пренебрежительно называла алиментами.
