И фото черной записной книжки с ручкой на пружинке. Точно такой, какая была у Ивана Полежаева.
Не надо быть провидцем, чтобы понять: Кира опять во что-то ввязалась.
В Леськово мы мчались на максимальной скорости, которую я мог выжать из своей старушки. Всю дорогу мы пытались дозвониться до Киры, но ее телефон не отвечал. Дверь в дом была распахнута. В комнате все было перевернуто: на полу валялся мольберт, кисти, тюбики, какие-то осколки. Скатерть со стола была сдернута, и на белой ткани темнели пятна то ли крови, то ли краски. Ни портрета, который рисовала Кира, ни ее самой нигде не было. Не нашли мы и записную книжку с фотографии. Осмотрели сад, баню, сарай – никого…
– Слава, вызывай сюда Сидорчука, пусть составляет протокол осмотра места происшествия. И звони экспертам, пусть тоже едут. А я к Кругловым, вдруг она у них? – Я все еще надеялся, что погром в доме не имеет к Кире никакого отношения.
В усадьбе царила тишина. На мой настойчивый стук и оклики никто не отвечал. Машины Круглова во дворе не было. Дверь в дом оказалась не заперта, я вошел, продолжая звать хозяев. На диване в гостиной лежала женщина в монашеской одежде. Я на минуту оторопел от неожиданности. Но потом узнал в ней Ирину. Она была без сознания или крепко спала. На журнальном столике лежала вскрытая упаковка снотворного и стоял полупустой стакан.
Набрал номер Славы, попросил быстро привезти сюда фельдшера и на всякий случай вызвать «Скорую». Осмотрел дом, сад – никого. Привлеченный беспокойным кудахтаньем кур, заглянул в загон и оторопел от увиденной картины: на деревянном настиле, усыпанном соломой и залитом кровью, валялись две козочки с перерезанным горлом…
