И рассказал, как местные власти, когда создавался в селе колхоз, записали в него всю их артель. Записали всех чохом, хотя ни один из членов артели заявления в колхоз не подавал. Отрапортовали начальству процент охваченных — и началось! Прорыв за прорывом. Колхоз вроде бы создан, а работать в нем некому. Как в том анекдоте: колхозы есть, присылайте колхозников. У мастеров свой собственный промфинплан, своей работы по горло, они колхозному председателю говорят, что в колхозе, мол, жены наши будут работать, ну, и они, мастера, помогут в страдну пору, — так это колхоз не устраивает, это, дескать, саботаж. Председатель кричит на собраниях: «Богомазы срывают план! Вся артель эта иха нужна, пока заграница за ихи коробочки государству машины дает, а как только у нас будут свои машины делать, мы, колхозники, первые будем плевать на коробки на ихи и всех богомазов заставим в колхозе работать, всех до единого!»
— Объявил он такое на общем собрании — и, представьте, подействовало. Мастера растерялись, ученики не хотят учиться: раз это искусство не будет нужно, зачем же учиться ему?
Мы тогда — телеграмму в обком. Там нас поддержали и привлекать мастеров запретили. Запретили, а как весенняя вспашка и сев подошли, председатель опять за свое. Включил всю артель в общую сводку рабочей силы — и снова колхоз в прорыве! Полная обезличка вышла. На дворе уж июнь, а в колхозе у них и конь не валялся, весенний сев не закончен. «Колхоз «Красный Пахарь» в прорыве! Последнее место по району!» И снова на нас ополчились, будто бы мы во всем виноваты… До Наркомзема дошло, до Москвы, сам товарищ Муралов, нарком, уж распоряжение прислал: категорически запретить привлекать мастеров для колхозных работ! Да и Калинин Михайло Иваныч нас тогда поддержал… А все почему получилось?
Лубков уставил на собеседника заблестевшие вдруг глаза, словно бы ожидая ответа.
— А все потому, — ответил он сам себе, — что наше село особенное, не земледельческое. И хоть наделы были почти у каждого, а хозяйство велось очень маленькое. Обыкновенно держали корову, косили луга, высевали один или два пуда ржи, два-три пуда овса и с полпуда льняного семени. Своего урожая хватало до Рождества, да и то не у всех. Было и так, что хозяин считался крестьянином, а надела, своей полосы и не знал. Может, в селе два-три десятка дворов и занимались сельским хозяйством всерьез, ну, а местная власть… Ай, да что там! — он сокрушенно махнул клешнястой рукой.
— Ну и что?.. Привлекать вас не стали с тех пор?
— Нет, почему? Привлекали. Мы сами в колхозе работали, добровольно. В сенокос там, в жнитво выходили, сено косили, гречиху, горох теребили… Трактор в Америке обменяли на наши шкатулки, а мы этот трактор — колхозу: нате вам, пользуйтесь!.. Вот уж тогда-то наш Калмыков, председатель, другое запел. Дескать, спасибо большое артели, теперь из прорыва выйдем, теперь колхоз наш спасен…
Досекин, зевнув широко, достал из кармашка серебряные большие часы, щелкнул крышкой:
— Однако пора и на боковую…
Он разостлал постель, с тяжким кряхтением улегся, и вскоре его живот, возвышаясь горой под казенным сереньким одеялом, уже вздымался и опадал ровно и мощно. Хозяин его даже присвистнул носом, всхрапнув, вызвав в Лубкове легкую зависть. Вот есть же люди! Только успел завалиться и тут же уснул. Самому же ему, Лубкову, не удастся и на волос задремать, это он знал заранее. В нем, как предвестник близкой беды, поселилась тревога. Водка только слегка оглушила, но оказалась не в состоянии прогнать те мысли, что преследовали его все последние дни пребывания в Москве.
Но он ошибался, Досекин тоже не спал. Вздремнул лишь на время, которое показалось мигом, а после лежал, смежив веки.
То, что услышал он от Лубкова о Всекохудожнике, не могло не встревожить. Больше того, порождало растерянность, даже испуг. Как вести дело дальше? Что теперь исповедовать, что утверждать? — будто бы угодил на болотный зыбун и не знаешь, куда ставить ногу…
И что-то еще царапало душу, какая-то неприятная мелочь. Но что?..
Ах, да! Казалось бы, сущий пустяк — тот приказ, который перед отъездом в Москву он, директор, вынужден был отменить и написать новый, но ведь его заставили сделать это! Заставил Гапоненко, завуч, посчитавший исключение студента первого курса Средзинского необоснованным.
Гапоненко сообщил свое мнение в область, в отдел искусств, и приплел сюда все, что только смог, — и манкирование уроками, и зачисление на первый курс, вопреки его мнению как члена приемной комиссии, двух студентов с плохими отметками — словом, представил все так, что его, директора, действия ведут к подрыву учебной дисциплины и воспитательной работы в коллективе.
Средзинского пришлось восстановить.
