При совершенно пустой казне, разваленной экономике и разрушенной его папашей промышленности, Государь не допустил Волнений со всяческими "брожениями" и к Нашествию Россия сплотилась. Если не вокруг трона, так хотя бы — "сама с собой" и осознала, что — ей терять под вражеским сапогом.
В известной степени — все, что делал Государь в эти годы было шарлатанством и надувательством, но — он дал шанс Российской Империи. Начнись у нас разговоры, да заведись "революционная плесень" в голодных желудках — все, конец. Наши бы босяки сами разнесли Империю в клочья…
В 1825 году в Таганроге я как-то спросил Государя:
— Мне лучше всех ведомо, как к Вам относятся в Европе и мире. Неужто легко получить репутацию совершенно Бесчестную… Почти что сказать — Вора, Лжеца и Обманщика..?
Кузен тогда рассмеялся, небрежно махнул рукой и сказал:
— У меня ж нет детей! Стало быть и Бесчестье мое ни к кому не пристанет. А Империю оставляю — лучше, чем я ее принял.
Я же ведь не хотел царствовать! Ты тогда меня оскорбил, а я… Я не желал быть царем в голодной, обозленной, раздираемой национальной враждою стране!
Мне однажды было Видение: мне сказали, — Это Мой Крест. Я обязан заплатить Честью, но… Выходить, Выкормить страну без единой копейки!
Если угодно, — я — та самая девка, что идет на панель, чтоб прокормить младших братьев. Тебя, Nicola и всех прочих…
Я — старший ребенок в семье, мне за все и ответствовать. Отец не оставил мне ничего, кроме Чести…
Честью я и торговал эти годы…
Зато Nicola, а прежде всего — мой племяш Сашенька никогда не войдут в Нужду торговать своей Честью!
Я впервые задумался о таком отношении к Чести. Меня поразило: насколько же я порой не знал моего ж старшего брата! Я еще удивился:
— Я не думал, что ты так любишь Николая с племянниками… Мне казалось…
Кузен отмахнулся:
— Nicola наш — бастард без должного воспитания и понятий. Сыновья его — другой разговор…
Но дело не в них. Мне не безразличны юные Николаевичи, но прежде всего — я люблю мою матушку.
Когда она играет со внуками, она — светится изнутри! У меня не могло быть детей. Здоровых детей…
А у нее — могли бы быть внуки. Сильные, красивые, здоровые и смышленые…
Моя Честь — ничего. В сравнении со счастливой старостью моей матушки. Ее внуки будут когда-нибудь Императоры, а что может быть слаще для стареющей королевы?
Другой вопрос — как они появились. Но — она моя Мать и потому для меня — она святей Богородицы. Стало быть — Судьба ее внуков для меня важней моей собственной Чести…
Такова правда о нашем участии в австрийской кампании и прусской войне. Государь преследовал вполне определенную цель: накормить и успокоить Империю. Это ему удалось. Но, лишенная денег и средств, армия не могла не погибнуть.
Вопрос в том — стоит ли за это винить Государя? Если б в Империи началась Революция, никакие победы над якобинцами нас не спасли. Я знаю людей, кои думают по-иному: "Мол, довольно громких побед и национальный подъем решит прочее.
Не знаю. По-моему — не решит.
В октябре 1806 года на бой с Антихристом вышли две армии. Кадровая под командой фельдмаршала Каменского (120 тысяч штыков) выдвинулась в Пруссию от Брест-Литовска через Пултуск — на Граудениц. Другая, состоявшая из вспомогательных иррегулярных частей местного ополчения, под командованием Барклая де Толли (25 тысяч штыков) выступила от Ковно на Мемель и дальше на Кенигсберг. Изо всех наших союзников к той поре "дышал" лишь Восточно-Прусский корпус Лестока…
Что сказать о прусской кампании? Я думать забыл о тряпках, или кормежке. Интендантская служба работала, как часы, и солдаты шли в бой обуты, одеты и сыты. Наверно, так и должно быть, но годы русского опыта заставляли взглянуть на сие — с другой стороны.
Пока мы с Петером и Андрисом резались за сто земель, — Ефрем втянулся в дело и стал одним из самых молодых, но уважаемых гешефтмахеров. Пару лет он сидел в Нижнем, сколотил на сем недурной капитал и был возвращен в Ригу, где принял участие в работе таможни.
Именно тогда Ефрем и привык везде зваться моим именем. Кто знает бен Леви? А попробуй откажи самому Бенкендорфу?!
Я никогда не беспокоился по сему поводу, — даже выдал доверенность, что Ефрем — мое "alter ego". Теперь мне не нужно было разгуливать по балам, скучать на бессмысленных раутах, или цепляться шпорой за шпору на плясках с напыщенными прусскими, да английскими дурами.
Мысли мои направились на другое. Я не мог сидеть в Риге, дабы не всколыхнулся прежний кошмар, и стоило подвернуться удачному случаю, я тут же вскакивал на коня и мы с друзьями ехали в Озоли — к Яльке и Катинке. Если учесть, что от наших порядков до Озолей было полдня пути, — никто не задерживал нас. Вся армия перешла на: две декады в расположении, десять дней — дома. Вы не представляете, как хорошо это сказалось на морали наших частей!
