— Я уважаю. Хоть какие-то убеждения лучше, чем нигилизм… В древности твои предки верили, по слухам, в Творца, ты — в Змея… Как насчет Божьей Кары?
Я с готовностью отвечал:
— Отнюдь. Черный — Цвет Бога-Отца, Красный же — Иисуса. Я — не христианин, поэтому и не ставлю на Красное. Не боится ли Франция, отрекаясь от Создателя своего, заменив Его Цвет, на Синее — Цвет Богатства и Радости? Если я верно помню Экклезиаста, Цвет Печали ближе Царству Небесному, Цвета Веселья и Шуток!
Фуше усмехнулся:
— Я слыхал, что с тобой сложно спорить в схоластике… Но — ближе к делу. Зачем ты позвал меня (он изобразил "страшный лик"), смертный?! Иль ты не ведаешь, что привлечь к себе внимание олимпийцев — удовольствие из сомнительных!?
Я состроил умилительную физиономию и будто бы к божеству протянул к Фуше свои руки:
— Я хочу принести мою жертву тебе — языческое божество. Мне не нужно ни сантима из того, что я давеча выиграл. За это вы — отпускаете всех шахматистов, а я их тайно вывезу в Латвию, так что никто не узнает, — чем именно все это кончилось. Если рубить головы шахматистам — это нас далеко заведет.
Решайтесь, сударь — жизнь и будущность ваших родных внуков, против жизни моих Братьев по Крови. И ни слова о деньгах, или о том, кто из нас ставит на черное, а кто — наоборот.
Граф долго сидел и молчал, взвешивая все доводы — "за" и "против". А его дочь стояла, обнявшись с мужем и с надеждой и ужасом следя за каждым движением души родного отца. Граф был хорошим жандармом — этим объясняются жалкие капиталы заведения Лорана, но он был и — неплохим отцом…
Долго, очень долго — отцовские чувства боролись в нем с долгом, но…
Через неделю — в Гавре бросил якорь фрегат под латвийским крестом, а на него с пристани взошли почти двадцать еврейских семей. Мы с Элен — лично провожали Наших в изгнание, и я сам на прощание выдал каждому из маэстро кошелек с некой суммой — "на обзаведение". Но можно ли заменить Родину?
Впрочем, сие спасло их от смерти в горящем Париже. Так что — темна вода в облацех.
А в остальном — кончилось без особых последствий. Жандармерия сделала вид, что "накрыла притон". Лораны перебрались в Баден и там расцвели пуще прежнего. Впрочем…
Один из свидетелей моего триумфа — принц Бонапарт теперь был, как на иголках и усидеть не мог, не спросив, — где я научился играть в рулетку. И однажды я не выдержал и открыл мой секрет.
Если играть в "пополамы" — крупье с "хорошим щелчком" может сперва играть против вас, но потом нервы расходятся, рука начинает дрожать и щелчок сбит настолько, что он выбрасывает не свои, но — ваши числа. Когда сие происходит, он вынужден больше не "щелкать", но с той минуты — все в руце Божией.
А тут уж — выигрывает тот, у кого кошелек толще. Не бывает, чтобы всю ночь сыпалось одно "красное", или — "черное", но бывают столь "длинные серии", что — "горе беднейшему"!
В то же самое время — ни в коем случае нельзя играть в "дюжины", или "числа". Даже я с моей "корявой рукой" в Колледже так наработал "щелчок", что влеплю в любую дюжину — с закрытыми глазами. А уж "не попасть в число" тут надо быть идиотом, чтоб промахнуться!
Карл прямо-таки впитал в себя всю сию информацию (и кое-что сверх того, о чем — не стоит писать для всех), но я не думал, что он сам когда-нибудь решится на подвиг. И вот, представьте себе, — через много лет из Бадена пришло известие, что Карл Бонапарт — разорил-таки за рулеточным столом несчастного Лорана во второй раз. (Правда, Карл — всю ночь ставил только на "красное".)
Я ощутил немалые угрызения совести, — ведь, по сути, я фактически "навел" на Лорана бездельника. Поэтому я немедля послал Лорану известную сумму и посоветовал ему начать сызнова с одним условием. Отныне его казино могло играть только в том случае, если его банк — превышал ставки всех игроков с улицы. Горе — беднейшему!
Лоран сердечно поблагодарил меня, написал в ответ, что не держит на меня зла и — переехал в Монако. Уже на весь мир известен городок Монте-Карло, коий он избрал своей резиденцией.
После его смерти, правда, пошла молва — насчет того, что сие заведение содержалось из фондов русской разведки, но потом — благодаря удачной рекламе, да и живописным проигрышам многочисленных русских принцев, слух сей затих. Не мог же сын мсье Лорана — так жестоко разорять собственных работодателей?!
После истории за рулеткой — я стал весьма популярен. Мы с Фуше пытались замять сие дело, но вскоре Бонапарт выказал жандарму свое недовольство, но не сделал каких-либо выводов.
Для французского ж общества (в массе своей буржуазного) мой поступок с возвращением выигрыша взамен жизней каких-то там "двадцати грязных жидов", выглядел просто чудачеством и на меня с той поры смотрели, как на пришельца с иной планеты. Дамы в разговорах со мной стали во сто крат смелее и разве что не открытым текстом приглашали к сожительству, их кавалеры искали моей дружбы в смысле кредита.
Средь этих дам появилась одна бельгийка, кою звали Эмилией… Была она — красоты необычайной. Был у нее, правда, один крохотный недостаток.
