Мы так и не определили — ни возбудителя оспы, ни тифа… Мы по сей день не знаем — каково "губительное начало" спорыньи, "плесневого грибка", иль — почему "нефтяной вытяжкой" можно вывести вошь? (Помните, — "У русских вшей не было!" Но и пахли мы — соответственно.)
Судьба же троих "Орденоносцев" — более чем примечательна. Я не смею называть их имен, ибо ежели выяснится, что именно они "разводили" в свое время "вшу" — я не знаю, чем сие кончится.
Один из них вернулся в свою родную Голландию. Там он и погиб, пытаясь найти возбудителя оспы. Он ставил опыты на себе, нанося на свою кожу частички оспенных "пустул", кровь несчастных и гной. (Все это — разумеется, особым образом обработанное.) Однажды обработка не помогла, он заразился оспой и умер…
Второй — ревностный монархист вернулся во Францию и сразу же получил кафедру не где-нибудь, но — самой Натуральной Школе! Там он долго и плодотворно работал (занимаясь в основном оспой) и перед смертью передал все архивы (в том числе и "Дерптские"!) своему лучшему ученику и аспиранту по имени Луи Пастер.
А тот — над гробом Учителя поклялся завершить начатое и "найти управу на оспу.
Третий — уехал за океан в Северо-Американские Соединенные Штаты. Там нет особой науки, зато — много "практиков.
И уже через пару лет после этого американская армия стала широко использовать все наши методы против непокорных индейцев. Взамен ушанок и шуб в ход пошли одеяла с накидками, а место вшей заняла "черная оспа". Успех был значительный…
Лишь после этого, сознавая, что Россия с Америкой "далеко ушли в сем вопросе", Европа (а именно — Англия, Франция и, конечно же — Пруссия!) стала быстро развивать "сей научный аспект". Правда, вам в сием — никто не признается.
Широко простирает Наука руки свои в дела человеческие…
Но вернусь к истории моей жизни.
Моя жена с Боткиными были в Санкт-Петербурге, когда "по войскам" прошли бумаги обо "всех павших" (высшего сословия, разумеется), и я был среди прочих. Боткины (кои тоже "выехали из Риги" всею семьей — вплоть до кухарок с кормилицами!) были поражены матушкиным "провидением" до глубины, а за матушкой укрепилась кличка "вещуньи". Но еще более поразило всех то, что жена моя, положив руку на чрево свое, отмахнулась:
— Он — жив. Он еще жив. Я — чую сие. Свекровь научила меня — я чую его! Быстрее. Мы не можем спасти его на таком расстоянии. Он уходит от нас", — по сей день милый Герцен любит спрашивать у меня, что могли значить сии слова? Возможно ли, чтоб две женщины могли поддержать жизнь любимого на таком расстоянии?
Не знаю. Но когда Трубецкая с Волконской пожелали ехать в Сибирь за своими любимыми, я не смел им отказывать.
Если Женщина Любит — преграды ей нипочем… И не в моей Власти Лишить хоть кого-то Любви.
Не делай Ближнему так, как не хотел бы ты — что б тебе подобное делали…
Сие происходило вокруг меня. Я же чувствовал…
Будто плывешь в детстве по родной, ночной Даугаве — выныриваешь из воды и будто какие-то огоньки, звезды, что-то мерещится, а потом раз и… опять беспросветная чернота.
Помню, — откуда-то появился Петер и шел дождь. Мелкий такой слабенький дождик. Я чему-то обрадовался сперва, а потом удивился, что смотрю на Петера будто сверху, а он тащит… Он меня нес.
Я так тому удивился, что… провалился в мягкую черноту.
Потом явилась матушка, она обнимала и целовала меня, и плакала надо мной, причитая:
— Сашенька, сынок, открой глазыньки! Нет, Шимон, они убили его. Смотри какие страшные раны, они — убили моего первенца! — и что удивительно, — я сам видел, как лежу с закрытыми глазами, а матушка бьется, как раненная, и плачет…
Она сидела за столом в своем кабинете и я отчетливо видел ее руку в лубке и на перевязи… Вокруг нее были люди — члены Синедриона, а за окном явно — Рига. Почему же мне грезилось, что она обнимает, да целует меня?! И еще… Прямо за спиной моей матушки сидела — еще одна моя матушка, коя обнимала, да утешала ее!
И еще надо мной стоял дядя Шимон, коий поднимал мое мертвое веко и светил в глаз чем-то странным и ослепительным. Я видел сей пронзительный свет и — в то же самое время наблюдал, как мой дядя склонился над кем-то и — колдует над ним… А моя милая матушка держит меня за руку и все время целует ее…
А затем и этот бред кончился. Пришла боль.
Она была страшной, огненно-красной, пульсирующей… Она расходилась концентрическими кругами по всему телу из ран на голове и бедре. Боль была столь страшна, что я застонал и очнулся.
Я лежал в просторной и свежей постели на мягкой кровати, а откуда-то из темноты ко мне пробивался ласковый и нежный свет. Боли почти не было, но рот пересох настолько, что губы потрескались и мне дико хотелось пить.
Я попытался встать, или хотя бы поднять голову, чтобы позвать людей, но тут пламя далекой свечи заколебалось, на пол упала какая-то книжка, и я почуял старый, домашний запах и матушкины прохладные руки опустились на мой горячечный лоб, а сладкие губы покрыли меня поцелуями и прошептали мне на ухо:
