А когда дверь шелохнулась и, протяжно скрежетнув, распахнулась в обманчиво-гостеприимном жесте, то я практически уверился в том, что внутри будет ожидать старуха.
Чутьё подсказывало, что не следует входить туда, куда меня так настойчиво приглашали. Но я перевоплотился в Каттая и рискнул. Всё равно не получится отвертеться, если это проделки ведьмы.
Едва я вошёл, дверь за мной захлопнулась — куда быстрее, чем открывалась. В её стремительности было что-то от мышеловки, которая поймала наивную добычу.
Тотчас зажглись светильники — десятки стеклянных шаров, в которых парили, лениво вращаясь, тонкие пластины. Я присмотрелся и понял, что это были отсечённые крылья, как у бабочек, но значительно крупнее. Они разливали вокруг себя рассеянный тёплый свет.
Вдоль стен впритык тянулись стеллажи с потрёпанными книгами и инструментами неизвестного назначения. Между ними стояли закрытые стеклянные банки с какой-то дрянью, погружённой в прозрачную жидкость. В одном из сосудов плавало крошечное тельце с кожей цвета воска и уродливыми шрамами на спине.
В углу расположился очаг, в недрах которого тлели угли. Он был покрыт рунами столь плотно, что не нём не виднелось ни одного свободного участка. Порой они накладывались друг на друга, и в мягком сиянии крыльев чудилось, как они шевелятся, перебирая кончиками своих завитушек.
Возле очага висело зеркало, брат-близнец того, что находилось в темнице. Через него Нарцкулла и наблюдала за мной, а до того — за пойманным ею безликим. У зеркала стоял древний шкаф с массивными створками.
Центр комнаты занимало гигантское каменное возвышение, на котором распласталось тщательно разделанное тело. Было трудно сходу угадать, к какому виду оно принадлежало при жизни, а изучать его пристальнее я не стал, чтобы не провоцировать голод.
Пахло кровью, какой-то едкой гадостью и прогнившими потрохами. Любого вменяемого человека подобное сочетание немедленно свалило бы на пол в приступе рвоты, однако я не был человеком, а Нарцкулла не была вменяемой.
В этом смысле мы друг друга стоили.
Рядом с возвышением примостился столик с различными пилами, ножами и щипцами. Некоторые были покрыты свежей кровью.
Я остановился, оглядевшись в лёгкой растерянности. Лабораторию ведьмы я обнаружил и даже проник внутрь, но что дальше? Перебирать стеллажи в поисках могущественного артефакта? Пролистать книги, в которых мог затесаться важный и смертельно опасный для Нарцкуллы секрет?
Я шагнул к полкам, потянулся к первой попавшейся книге — и остановился, когда услышал хриплый, измученный голос:
— На твоём месте я бы этого не делал.
Сперва я решил, что со мной заговорил распотрошённый труп, но тот признаков жизни не подавал, — чему я был рад. Некстати проснувшееся воображение подкинуло несколько образов, которые заставили мимолётно пожалеть о наличии у меня богатой фантазии.
— Почему? — спросил я в пустоту. Но ответила не она, а очаг:
— Потому что заклятья, которыми они запечатаны, разорвут тебя на куски. Нарцкулла хранит здесь самые ценные свои приобретения, она не оставит их безопасность на волю случая. Хотя для тебя они в любом случае будут бесполезны. Ты их просто не поймёшь. В них содержатся сложные магические формулы…
— Что, если я за ними и пришёл?
— И они зашифрованы. Полагаю, тебе хочется наложить руки на что-нибудь более… доступное.
Я пораскинул мозгами, но в конечном счёте признал правоту очага. Хватать неизвестно как защищённые фолианты при живой старухе было глупо.
После того как я разберусь с ведьмой, вернусь за ними. Может быть, с её смертью спадёт и защита. А пока трогать что-либо в её лаборатории и рисковать оставить в ней следы своего присутствия — то есть лужи разложившихся червей — было нежелательно.
Вблизи очаг источал почти осязаемый жар. Волны тепла расходились от него, как от крошечного солнца. Я перекинулся в тушканчика — и чуть не подпрыгнул от неожиданности.
На очаге сходились сотни, тысячи магических потоков. Они сливались в огромный шар, который содрогался, словно монструозное сердце. Вернув себе облик Каттая, я заглянул в очаг. Там, на ложе из красноватых углей, покоилась иссушённая голова.
Она принадлежала глубокому старику: морщинистому, с короткой седой бородой и столь же седыми волосами. Лишь водянисто-серые глаза её блестели жизнью. В них сверкал алый отсвет от углей.
— Кто ты?
Голова задвигала растрескавшимися губами:
— Моё имя ничего тебе не скажет, но так и быть. Я Верье. Когда-то я был коллегой Нарцкуллы, затем — её соперником, а теперь я — средоточие этого аванпоста. Главный узел, через который она управляет им.
— Ты из Круга Мудрецов, — бросил я пробный камень — и попал.
— В прошлом мне довелось послужить на благо познания Бездны.
— А если всё же ответить на вопрос?
Голова неловко поморщилась, отчего на щеке треснула кожа.
— Да.
