А заключались планы в том, чтобы шляться по третьему слою в человеческой форме, убивая монстров, которые сбегались на запах мальчишки. Я нешуточно гордился этой идеей. Зачем утруждаться охотой, когда жертвы сами ищут тебя? Из минусов было разве что то, что порой ко мне приходили настоящие орды различных существ, которые без разбору нападали друг на друга и на меня.
Выжить в таких кровавых потасовках было непросто. Я редко отделывался одной потерянной конечностью, а пару раз лишался половины тела. Наиболее болезненным открытием стало то, что клейкой субстанции, которой липкоплюи забрасывали своих врагов, нипочём были мои превращения.
Нейфилу избранная мной стратегия повергла в глубокий шок.
По людским меркам она казалась опасной глупостью или сумасшествием.
Однако я перестал быть человеком ровно в тот миг, когда стараниями старухи попал в новый мир. Меня полностью устраивал любой исход, где я остаюсь в плюсе по полученной энергии. Даже если в ходе драки я терял кое-какие внутренности.
Наверное, я всё-таки малость свихнулся. И свихнулся бы ещё сильнее, если бы не общение с Нейфилой, голос которой напоминал о том, что за пределами Бездны лежал целый мир. Забыть об этом в творившемся на третьем слое аду было слишком просто.
Беседы с Нейфилой были отдушиной, тонким мостиком между мной и человечеством. Постепенно она научилась говорить подолгу и не уставать при этом, а также стала чаще подглядывать во внешний мир — в основном для того, чтобы дежурить, пока я сплю.
Нейфила тоже менялась. От апатичной, безвольной куклы, какой я встретил её на аванпосте, не осталось и следа. Она редко демонстрировала сильные чувства, но тем приятнее было получать мощный отклик — в тех случаях, когда броня сдержанности давала слабину. Меня немало забавляло, что по-настоящему ожила Нейфила, лишь превратившись в призрака.
Она даже задавала вопросы о моём прошлом. Раньше она не осмеливалась на это.
Скрывал иномирное происхождение я недолго. Посчитал ложь бессмысленной, уж больно много всплыло бы противоречий. Кроме того, я не видел, чем моё признание навредило бы мне.
К разговору об этом мы пришли случайно, когда я пробирался по очередной пещере Лабиринтума, посмеиваясь над пришедшим в голову каламбуром:
«Чья-чья Нейфила?»
Ответил я машинально, застигнутый врасплох спавшей, как мне казалось, Нейфилой, — и резко остановился, подавив желание шлёпнуть себя по лбу.
«Знаешь, я ведь чувствую, когда ты недоговариваешь. Твои мысли приобретают другой оттенок».
Неожиданно в голове возникла картина из прошлого: Каттай, склонивший голову набок, словно прислушиваясь к чему-то, перед тем как сказать, что я говорю правду. Он тоже ощутил, что я не лгал, давая обещание.
«А ещё я не круглая дура. Ты постоянно оговариваешься. Но если тебе так удобнее, я не буду настаивать…»
Я потоптался на месте, думая, стоит ли признаться, и не нашёл причин, почему этого не надо делать. Нейфила отдала за меня жизнь. Немного честности в общении с ней не повредит.
«Гер-ман».
Нейфила покатала имя на языке; мне понравилось, как она произносила его.
«Можно я буду называть тебя так? И что ты сказал про другой мир?..»
Я вздохнул. Предстоял длинный и занимательный разговор.
«Я же мертва. Кому я могу разболтать твоё имя?»
«Тогда проще будет звать тебя Каттаем всегда, чтобы невзначай не проговориться».
Открытый и любознательный ум прирождённой исследовательницы на удивление легко справился с концепцией перемещения между мирами, хотя прежде Нейфила не слышала о том, чтобы души из другого измерения призывались сюда.
Как она заявила, Бездна отрицала незыблемые законы реальности и заменяла их своими собственными. В ней было возможно всё.
Упоминание о том, что меня предала семья, вызвало у Нейфилы ожидаемое сочувствие; она прекрасно знала, каково быть обречённой на смерть своими родственниками.
