— Три года назад ко мне обратилась одна женщина. Магглорожденная волшебница, учившаяся со мной на одном факультете. Она была в отчаянии. Ее дочь, в тот год закончившая пятый курс Хогвартса, вернулась на летние каникулы в странном состоянии. Она выглядела бледной, постоянно чувствовала усталость, не могла ни на чем сосредоточиться… зато ее магический потенциал — от рождения весьма посредственный — неожиданно будто увеличился в разы, из-за чего начались серьезные проблемы с контролем. Поначалу моя знакомая списывала все это на стресс после экзаменов и переходный возраст, пятнадцать лет — самый пик формирования магического ядра, и известно множество случаев скачков потенциала в обе стороны, но через несколько дней девочке внезапно стало хуже. Поднялась температура, начался бред, магия словно взбесилась, реагируя сильнейшими выбросами на малейшую смену эмоций…
— Ваша знакомая обращалась к целителям?
— Разумеется. Девочку госпитализировали в Мунго сразу же. Целый месяц колдомедики обследовали ее со всех сторон, но так и не смогли сформулировать ни одного внятного диагноза. Единственная версия, на тот момент показавшаяся всем абсурдной, заключалась в том, что резко увеличившиеся магические способности оказали негативное влияние на организм. Физическое тело не справлялось с объемами циркулирующей в нем энергии — грубо говоря, ее магия сжигала ее изнутри.
— Прошу прощения, — Люпин тряхнул головой, — я не большой специалист в этом вопросе, но… разве такое возможно?
— Теоретически — да, — Амелия слегка подалась вперед. — Практически — такие случаи встречаются один раз на тысячу. И в каждом из них подобный… сбой является врожденным, и дети с такой патологией обычно либо не доживают до трех лет, либо становятся сквибами. А эта девочка развивалась абсолютно нормально и никогда не испытывала проблем с магией, понимаете? До того злополучного лета.
— Ей смогли помочь?
Боунс покачала головой и отвела взгляд.
— Нет. К сожалению, целители до сих пор не знают, что делать в подобных ситуациях. Заблокировать магию нельзя — это только ускорит процесс разрушения, укрепляющие и восстанавливающие организм зелья лишь продлевают агонию… В общем, к несчастью, это один из тех случаев, для которых изобрели Аваду.
Люпин мрачно посмотрел на Амелию.
— То есть эта девочка…
— Да. Ее мать боролась до последнего, отказывалась опускать руки, искала нетрадиционные методы лечения, но все бесполезно. Дочь просто угасла у нее на глазах за считанные недели.
Она замолчала, а Ремус задумчиво постучал пальцами по чашке с кофе.
— Печальная история, — наконец сказал он. — Но я не понимаю, каким образом она связана со мной?
Амелия молча вытащила из сумки изящный портсигар, вставила сигарету в тонкий мундштук, закурила, и только выдохнув струйку голубоватого дыма, продолжила:
— Когда моя знакомая рассказала мне эту печальную историю, я задала ей точно такой же вопрос. Я видела, что она убита горем, и грешным делом подумала, что она хочет подать в суд на целителей, которые не смогли помочь ее дочери… но, к моему изумлению, она винила в смерти своего ребенка вовсе не их, а директора Хогвартса.
— Что? — Люпину показалось, что он ослышался.
— Поверьте, моя первая реакция была похожа на вашу, — Амелия криво усмехнулась и стряхнула пепел с сигареты. — Конечно, я никогда не питала особой любви к Альбусу Дамблдору, и некоторые его методы политической борьбы казались мне сомнительными, однако, подозревать его в намеренном причинении вреда здоровью учеников… Сами понимаете, на это у меня не было никаких оснований.
— Но, видимо, они были у вашей знакомой? — Люпин чуть прищурился.
— Были, — Боунс кивнула. — Незадолго до своей смерти ее дочь начала рассказывать странные вещи. К тому времени моя знакомая, поняв, что колдомедики больше ничего не могут для них сделать, забрала ее домой. Так вот, в краткие периоды между забытьем и бредом, когда девочка приходила в себя и начинала мыслить связно, она постоянно говорила о какой-то комнате с ярким светом, незнакомых людях, которых она видела в школе, каких-то зельях и ритуалах, пропавшем мальчике с ее курса и профессоре Дамблдоре, который обещал ей, что все будет хорошо. По словам ее матери выглядели все эти рассказы так, будто девочка вдруг стала вспоминать то, о чем ее заставили забыть. К сожалению, в тот момент моя знакомая была слишком занята спасением ее жизни и не обращала внимания на то, что говорила дочь, списывая это на кошмарные сны и бред, но вот после ее смерти…
— Подождите, то есть она считала, что в Хогвартсе с ее дочерью что-то сделали, а потом заставили забыть обо всем?
Амелия вздохнула и затушила сигарету в пепельнице.
— В общих чертах — да. Как вы понимаете, на Обливиэйты девочку никто не проверял. Никому просто в голову не пришло заподозрить что-то подобное. Да и я, честно говоря, поначалу решила, что все эти рассказы лишь плод ее воспаленного болезнью воображения. Согласитесь, слова умирающего, бредящего ребенка, да еще в пересказе сходящей с ума от отчаяния матери — недостаточный аргумент для обвинений кого бы то ни было.
