С годами Розанов обращается к Египту. В конце жизни все больше занимается его верованиями. Профессор Тадеуш Зелинский, историк античности, много раз встречал его в Публичной библиотеке в Петербурге, где Розанов через кальку перерисовывал египетские иероглифы, фигуры богов и животных. Много лет спустя профессор с восхищением рассказывал, как Розанов только на основе этих рисунков делал важные открытия, нередко, конечно, попадая в ловушку фантазии. Уже в одной из частей «Темного лика» Розанов кратко противопоставляет христианство религиям Египта. Говоря о культе мощей в католицизме и православии, культе мертвых тел (литургия не может быть совершена без крупицы мощей на алтаре), Розанов заканчивает свой текст, цитируя описание египетского храма Климента Александрийского. Его провели в полумраке по нескольким святилищам, показывая кота или другое животное и говоря «это бог». И Розанов пишет, что если нам культ живого кота кажется по крайней мере странным – каким же странным показалось бы египтянину, что ему демонстрируют кусочек трупа и велят ему молиться, и в словах старца Зосимы из «Братьев Карамазовых» – «пташек любите и все создания божьи любите»[308], и в молитве пауку Кириллова в «Бесах» видит отголосок египетского культа, сохранившийся с тех времен и каким-то чудом возрождающийся.
«Апокалипсис…», предсмертная книга Розанова, резко антихристианская, написана под знаком Египта. Сколько в Египте Розанова знаний о Египте, а сколько – мечты? В ней нет тех нот ужаса, ужаса перед смертью, внезапных возвращений ко Христу; несколько раз Розанов повторяет, что свою «Песнь песней» проживет после смерти каждая душа, но надежду, уверенность в воскрешении души – души-бабочки из куколки человеческого тела – он черпает не в христианстве, а в египетской религии, в культе мумии и в радостной уверенности египтян в том, что мумия – это куколка, из которой вылетит бабочка-человек, воскресающий не только душой, но и телом. «Потому что уж если где цветы, то – за „гробом“. Небесные розы! небесные розы!! – и египтяне вносили мумию» – так заканчивает Розанов «Апокалипсис нашего времени», книгу, написанную на пороге смерти.
Любовь к жизни Розанова с годами все сильнее проявляется как религиозный культ природы, культ источника жизни – солнца. Он говорит о солнце как о живом существе, благословляющем мир, – молится солнцу. Тот же сдерживаемый, подавленный, как грех, как искушение, культ есть и у Мориака. Мориак преследует и искореняет в себе то, чем Розанов живет. «Насколько язычество у нас в крови, – пишет Мориак. – Достаточно после трех дней тумана открыть окно навстречу солнцу, и появляется искушение робко протянуть к нему руки». Говоря об урожае, погибающем под дождем, не видя лика своего огненного бога, о земле как о Кибеле, Мориак имеет в виду не только риторические фигуры. В книгах Мориака, как и у Розанова, ощущается античный религиозный культ природы – первый совершенно сознательно подавляет его, борется с ним. Рассказывая о смерти матери, Мориак пишет, что за десять минут до смерти она показала на щебечущие птичьими голосами густые кроны деревьев и сказала: «Вот чего мне жаль». Всякое отвлеченное, пассивное общение с природой, которая составляет исходную точку религии Розанова, для Мориака – предательство Христа и собственной души, единственной и бессмертной. Этот зажим, не отпускающий Мориака, пока он верен своей правде, становится причиной внезапных порывов, стона тоски по бездеятельной любви к земле как по свободе. «Святые шли в пустыню, но разве они осмелились бы остаться один на один с этой распростертой и живой равниной, с этой телесной землей, на берегу этого огромного тела, которое не может не грешить».
