Ничто так не возмущает Розанова, как навязывание понятия греха безгрешной природе. Поверье, что дрожащая осина дрожит, потому что на ней повесился проклятый Иуда, становится для Розанова одной из мрачных иллюстраций того, как тень христианства падает и на невинную природу. Если группа крестьян, похоронивших себя заживо, чтобы отказаться от жизни и быстрее прийти к вечному блаженству, представляется Розанову кульминацией идеи иночества, то враждебное отношение к полу христианских мистиков и святых он связывает с русской сектой скопцов, которые, как святые, только физически, жестоко отреклись от своего пола и буквально истолковали слова Христа «Если глаз твой соблазняет тебя, вырви его…». «Прощай, небо, прощайте, звезды, прощай, солнце, прощай, месяц, прощайте, озера и реки» («Темный лик»), – говорят вступающие в секту кастраты-скопцы. Эти люди глубоко сознавали, что, порывая с полом, они порывают со всем материальным миром, со всей мистикой солнца и природы. Для Розанова каждый последовательный христианин, каждый, кто пристально всматривается в лик Христа, осуждая половую сферу, идет по пути тех кастратов, разрывая священную связь человека с природой. А как непосредственное следствие этого человек, не выдерживая жизни в «авитализме» христианства, возвращается к земле, но уже с вырванным из земли корнем, с уничтоженной в себе способностью религиозного чувства природы. И это «вырывание корня» бросило «Европу в Вольтера и вольтерьянство», в атеизм, цинизм и грязь.
Что за судьба[…]: или – монастырь, или уж если отрицанье – то такое дьявольское, с хохотом, цинизмом, грязью и… революцией… Знаете ли, друг мой, не будь этого ужасного религиозного цинизма в Европе, м. б. я всю жизнь простоял бы «тихо и миловидно» «со свечечками», и переживал я бы только «христианские (православные) умиления».
И Розанов с жаром уверяет, что смех над Богом встречается и у духовенства, что и у них в душах царит атеизм, что и они в грязи, и приводит анекдоты в доказательство их религиозного цинизма. Его не отпускает вопрос, откуда взялся смех над Богом, цинизм в Европе, откуда Вольтер и вольтерьянство, можно ли себе представить еврея, который бы так насмехался над Моисеем[309]; но не только, ведь Алкивиад был изгнан из Афин за то, что пошутил над богами, ночью, в веселой компании, а ведь это уже был период упадка Греции, период Пелопонесской войны, почти современной нам войны – значит, не только в Иерусалиме, но и в Афинах Вольтер не имел бы права на существование. Розанов хочет дойти до источника, откуда взялись Дидро и Гельвеций, а еще раньше Боккаччо и эта «невыносимая грязь Декамерона» (письмо к Е. Голлербаху). Он признается, что вся его жизнь прошла под этим знаком вопроса – откуда в Европе альтернатива: чистые девы или смешки над Богом[310]. И говорит, что Христу достаточно было отнять у религии фаллический элемент, чтобы ее разрушить, уничтожить ее источник и сущность – древо жизни.
А Мориак цитирует Боссюэ: «Нет ничего более противоположного, чем жизнь в благодати и жизнь в природе» – и вспоминает Паскаля, назвавшего супружество «la plus basse condition du christianisme»[311]. Если Мориак «Страданий и счастья христианина» и не заходит так далеко, как св. Исидор, который говорил, что древо супружества надобно срубить ножом невинности, то его пылкое произведение все равно настроено враждебно по отношению к полу.
Физиологически насыщенному телу всегда сопутствует ум, не способный переживать неземное (adhérer au surnaturel). В одном человеке могут чередоваться периоды (alternances) чувственной и духовной жизни, но никогда эти два состояния одновременно…
И еще цитата Мориака из Боссюэ: «Оскверненные с рождения, зачатые в беззаконии, среди насилия, в мятеже страстей и сне разума, мы до самой смерти должны бороться со злом, полученным от рождения».
Тысячи христиан, таких как Паскаль, Боссюэ и Мориак, в целые периоды жизни видят христианство в полном подавлении пола и инстинкта. Вся жизнь Розанова была борьбой с этим христианством во имя пола, который, по его мнению, связывает человека с Богом гораздо больше, чем мозг и совесть.
Письмо к Голлербаху, написанное незадолго до смерти, рисует в грубом, упрощенном сокращении фон многолетних размышлений Розанова о христианстве, суть его бунта.
