Метался, поистине «метался» об этом[о христианстве. – Ю. Ч.] я еще в Контроле[Розанов был там чиновником. – Ю. Ч.], затем – в Риге.
Все бегал, все бегал, в департаменте и по саду[…]: «невозможно примирение». «Христианство может быть только разрушено». Это – система мысли, и – «спасения христианству нет никакого».
Затем, в печати, я уже только хитрил, хитрил – много, ради цензуры и глупых читателей: но во мне самом оно было совершенно разрушено, до основания, до песчинки. Нет выбора: когда я жил в Лесном, то, сидя на верху конки[конный трамвай. – Ю. Ч.] – проезжал мимо деревьев[…] – они хлестали по лицу, и вот будто шептали ветви их: «Спаси нас!! Спаси нас!!!» (т. е. от Христа). «Если ты не позаботишься – мы умрем, нам только гнить» (Голгофа). «Спаси же нас, это – наш завет тебе».
Возвращаясь спустя годы к последнему разделу этого этюда, я еще больше, чем когда-либо, поражаюсь диаметральной противоположности развития мысли, диаметральной противоположности судеб Мориака и как будто обреченного на забвение Розанова.
Автор «Souffrances et bonheur d'un chrétien»[312], написанных тридцать лет назад, пары десятков томов романов и эссе, член Академии, лауреат Нобелевской премии и ведущий современный публицист, даже политический памфлетист Франции, Мориак добился не только славы великого писателя, о которой страстно мечтал в молодости в провинциальном Бордо, он добился большего: в бессчетных статьях, а теперь в еженедельном «Дневнике писателя» в «Экспрессе» он сумел соединить подлинную интимность дневника с резкими, актуальными, порой убийственными политическими выпадами, добился того, что его читает, любит и ненавидит пол-Франции, не считая читателей за ее пределами, что он имеет влияние на мышление и даже деятельность целого течения во французском обществе.
Развитие мысли Мориака также представляет собой диаметрально противоположную Розанову эволюцию: от «Souffrances et bonheur» до «La pierre d'achoppement»[313] (1951), книги с такой же силой выразительности, только более отшлифованной, – писатель приходит к целостности и даже примирению. Нападки Мориака в «La pierre d'achoppement» (книге фундаментальной, наряду с «Souffrances et bonheur», для понимания развития его мысли) направлены против преступной лживости (détournement criminel) католиков, в частности, они обличают отсутствие стремления к правде католиков-националистов и реакционеров, указывают на все механическое в религии, на омертвелости и предрассудки, но сомнения Мориака в отношении фундаментальных истин Церкви, которые он в ту эпоху не открыл, но намеками высказывал и которые сближали его в молодости с Розановым, с возрастом исчезли. Мотив веры, преданности Церкви в своей искренности, даже ревностности – несомненен. Муки метаний, глухим стоном доносящиеся до слуха каждого читателя его ранних произведений, как будто оставили Мориака. L'angoisse à desserré son étreinte[314].
Какая же пропасть отделяет его судьбу от судьбы Розанова, умершего в голоде, одиночестве и все большем внутреннем разладе, после смерти растоптанного победившими врагами его мысли, забытого. Но не этого ли подсознательно ожидал и жаждал Розанов, не такой ли конец как раз и освещает его память, добился ли бы он успехом того сияния, которое заставляет нас возвращаться к его текстам? С моей стороны это не голословная гипотеза.
«„Известность“ иногда радовала меня, – чисто поросячим удовольствием, – пишет о себе Розанов уже в 1911 году. – Но всегда это бывало ненадолго (день, два): затем вступала прежняя тоска – быть, напротив, униженным», и чуть далее снова:
