Унижение всегда переходит через несколько дней в такое душевное сияние, с которым не сравнится ничто. Не невозможно сказать, что некоторые, и притом высочайшие, духовные просветления недостижимы без предварительной униженности, что некоторые «духовные абсолютности» так и остались навеки скрыты от тех, кто вечно торжествовал, побеждал, был на верху.
Сегодня, с дистанции в сорок и более лет, мы можем окинуть взглядом замкнувшийся круг жизни Розанова, его мысли, сомнения и смерть, его одинокое зачарованное детство и грустную молодость; долгие годы тяжелого труда, борьбу и «игру» в разных интеллектуальных лагерях, все более выраженную войну с христианством и в то же время «православную правоверность». Период «Уединенного» и «Опавших листьев», первую тень смерти на жизни самых близких и на его собственной; страх смерти, бросающий Розанова снова в объятия Христа, затем последние годы – война, две революции, крах Русской церкви, которую он любил и отождествлял с Россией, террор, нищета и голод, «последний акт трагедии», словно подтверждение его тезиса, что человечество «сгнило» в христианстве. Потому что и ответственность за революцию Розанов возлагает на христианство. И его смерть в монастыре в январе 1919 года. Что из его наследия спасено от гибели? Во время войны Розанов продолжает писать, пытается сотрудничать с разными журналами. Даже выпускает свою последнюю книгу, «Апокалипсис нашего времени». Издания, в которых он пробует печататься, в основном конфискуются, редакторов арестовывают. Розанову уже за шестьдесят, его жена парализована и обездвижена. Единственный сын, 15-16-летний Вася, призван в Красную армию и умирает от сыпного тифа[315]. Одна из дочерей уходит в монастырь, ухаживает за стариком до последнего дня и вскоре после его смерти в том же монастыре лишает себя жизни.
Розанов голодает, мерзнет, у него нет даже керосина для лампы в долгие зимние вечера, и как раз тогда у него возникает чувство, что перед смертью он должен окончательно высказаться, что сейчас ему откроется что-то важное. Знакомые видят его на станции, куда он ходит, как нищий, смотреть, как другие едят; он сам с волнением описывает эти прогулки: солдата, который на его глазах разломил и съел большую булку, даже не понюхав ее. Он ищет окурки в мусорных баках, мерзнет и почти постоянно голоден. «Апокалипсис…», последнее произведение Розанова, написанное таким же свободным, интимным стилем, хотя и более резким, огненным, как и его письма того времени, полно упоминаний еды. «Семья наша голодна. 12-й день – ни хлеба, ни муки. Хоть бы кашки немного», – приписывает он к длинному, исполненному юмора и острых замечаний о социализме письму Геллербаху в июне 1918 года. А в августе: «Я голоден. И не могу исполнить требование редакции „переписать на машинке“ присылаемые статьи… Но ведь если „Мысль и Слово“ есть в точности Мысль и Слово… И я залился слезами». В «Апокалипсисе…» он с трогательным волнением благодарит незнакомого читателя, приславшего ему немного продуктов. «Мысли, и страхи, и тоска самоубийства уже мелькали, давили», – и дальше: «Сохрани, читатель, своего писателя, и что-то завершающее мне брезжится в последних днях моей жизни».
«Ax, все устаю. Сегодня – сыт: а знаете, милого творожку я съел, и – чуть-чуть, – не более раз 4-х за зиму. Хотя покупал, но – детям и жене. Они так жадно накидывались и поспешно съедали, что жаль было спросить: „дайте и мне“. А – ужасно хотелось. Теперь только о еде и думаю». В этих обрывках предложений о голоде, вставленных между гениальными страницами о религии, слышится как будто плачь беззащитного ребенка без упрека кому-либо, без злобы; печаль, что последнюю, самую важную работу тормозит голод. Одна из страниц «Апокалипсиса…» заканчивается словами: «Устал. Не могу. 2–3 горсти муки, 2–3 горсти крупы, пять круто испеченных яиц может часто спасти день мой».
Не меньше Розанова мучает холод:
Это ужасное замерзание ночью. Страшные мысли приходят. Есть что-то враждебное в стихии «холода» – организму человеческому, как организму «теплокровному». Он боится холода, и как-то душевно боится, а не кожно, не мускульно. Душа его становится грубою, жесткою, как «гусиная кожа на холоду».
