Раскрыл Бурша двери наружу, из избушки, наклонившись, вышел, глядь — банька малюсенькая неподалёку виднелася, у самого лесного ручья, а сама избушка, из коей он выбрался, стояла посреди круглой цветистой поляны. И до того хатка эта замечательно была сработана да резами всякими оказалась украшена, что диву можно было даться. «Хм, — усмехнулся про себя Буривой, — если бы я в сказки верил, то можно было бы подумать, будто к бабе-яге я попал… Ишь, избуха-то какая ладная! Куриной ноги под нею лишь не хватает…»
Превозмогая сильную слабость, поплёлся он в баню, согнувшись в две погибели, туда захаживает — а она-то натоплена, оказывается, прежарко, и в крохотном предбаннике действительно порты полосатые с цветастою рубахою аккуратно сложенные лежат, а к ним ещё и сапоги добротные в придачу.
Раз пять Буривой в парилочке осиновой попарился, веником берёзовым себя нещадно охаживая, да в ручье неглубоком затем купаясь. Испил он водицы ключевой где-то с полведра и почувствовал, что и снутри и снаружи словно бы очистился совершенно.
Надел он затем одёжу, ему приготовленную, волосы свои длинные гребешком расчесал, подстриг их ножнями до плеч до самых — и пошёл в хату. А возле хаты бочка с водою дождевою стояла. Наклонился над бочкою князь, на своё отражение глянул заинтересованно, и насилу-то себя узнал. Что и говорить, изменился он за эти годы здорово: похудел, конечно, страшно, но и повзрослел явно.
Зашёл он в избу — и сразу к печке. Открывает её в нетерпении, сморит, а там чугунок каши гречневой стоит, его дожидается, да с кашею-то непростою, а с какими-то пахучими травами намешанною. Ну а рядом с чугунком кувшин глиняный постаивал, и в нём находился отвар некий духмяный. Навалился оголодалый князь на кашу и поел её жадно, но не всю, а только долю малую, а то он знал, что сразу-то вредно ему будет обжираться. Затем кружку отвара он выпил не спеша и, не раздеваясь, спать на кровать завалился, ибо сон липучий мгновенно его сморил.
И спал беглец наш прикаянный аж до самого до следующего утра. После же сна крепкого почувствовал он несомненно, что силушек молодецких заметно в его теле и душе прибавилось. Обвёл он глазами зоркими избёнку, глядь — опять на столике грамотка лежит берестяная.
Вот что на ней написано теперь было:
Удивился Бурша, плечами пожал. Кто это меня тут привечает, голову он ломает? Ночью ведь спал он до того крепко, что ни звука постороннего ему не померещилось.
Ладно — не ходить, так не ходить… Почуял князь в себе достаточно силы, чтобы по полянке прогуляться, косточки свои поразмять. А чтобы зазря не скучать, нашёл он в углу палку дубовую суковатую, да и принялся с нею упражняться, навыки свои воинские понемногу вспоминая…
Так прошло ещё восемь дней. Каждое утро Буривой находил в печке для себя еду приготовленную, в кувшине ароматный отвар — а кто здесь по ночам кашеварил, ни сном, ни духом он не ведал, и даже о том не догадывался…
Наконец, в ночь последнюю, порешил наш воин бравый устрожить всё-таки загадочного хозяина. Не стал он на ночь отвара пить, потому как заподозрил, что сей отварец снотворное действие на него оказывает. И то верно — ну будто бы в яму глубокую Буривой проваливался, когда вечерами из кувшина-то хлебал.
И вот лежит князь с очами приоткрытыми и ко всему-то прислушивается…
Вот мышка по полу пробежала, вот мотылёк в оконце крыльями заколошматил, а вот сыч невдалеке закричал — а хозяин и не думает показываться…
К тому времени и утро почти настало. Стал героя нашего сон липучий одолевать, и так его в конце концов сморило, что взял он и забылся — в омут сна нечаянно провалился. И вот спит он себе, почивает и слышит сквозь сон, что кто-то песенку рядышком напевает. Навроде как девушка пела там молодая…
Проснулся князь ото сна, один глаз приоткрыл, глядь — утро уже стоит раннее, а возле окошка за столом девушка сидит красоты неописуемой: невысокая такая, ладная, лицо у неё премилое, глаза голубые, а светлые волосы в толстую косу заплетены. Одета незнакомка была в сарафан васильковый, а на голове у неё красовался розовый узорчатый кокошник. Пела девушка не очень громко, и таким удивительно мягким и приятным голосом, что Буривой даже заслушался. Про небо лазоревое дева пела, про солнышко ещё красное, про светел наш месяц, да про частые звёздочки… А того, что может услышать её спящий князь, она ничуточки, очевидно, не боялась, потому что считала его усыплённым надёжно при помощи своего сонного снадобья.
