…резко пришёл в себя, чтобы продолжить затянувшееся, как в замедленной съёмке, падение, и заглянул в лицо брата, в его беспомощно распахнутые глаза, из которых ушёл разум.
Спустя мгновение Герман очнулся уже по-настоящему, инстинктивно дёрнувшись, чтобы предотвратить столкновение… себя с собой.
Ему казалось, что много времени не прошло. Но под брезент не пробивался свет, только сквозняк. Значит, близнецы провёли в забытьи всё утро и день.
Присутствие брата вернулось. Герман чувствовал его оборонительную угрюмость, комом засевшую в груди. Кончики пальцев слабо вибрировали, как бывает, когда трогаешь наэлектризованный шерстяной свитер.
Что-то беспокоило Германа. Что-то было не так.
Ощущая себя скособоченным вправо, со смещённым центром тяжести, Герман сел. Он потёр лицо и замер, не нащупав на привычном месте шрам. Вмятина, рассекающая бровь пополам, память о падении с подоконника… куда он делся?
Ещё не догадка, но её предчувствие заставило сердце биться сильнее. Запаниковав, Герман резко повернул голову налево, но вместо брата, которого мог рассмотреть боковым зрением, если сильно скосит глаза, увидел только стену кузова и собственное плечо. А в следующий миг Сергей ткнул ему в лицо пальцами, пытаясь что-то нащупать.
Он закричал.
Лес выглядел как декорация из фильма ужасов. Шатёр разбили прямо напротив него. Рабочие распяли на стальных опорах купол, разрисованный в стиле батик, и перетянули стилизованными под цепи тросами.
Хотя монтажные работы ещё не закончились, труппу разместили в шатре. Внутри гулял ветер. Обогреватель вонял палёным. Герман проводил ночи без сна, мечтая, чтобы опоры рухнули.
Он был не в себе с тех пор, как они с братом поменялись местами, просыпался с ощущением, что их расчленили и сшили, как попало.
В стане Кукольника, не в ладах с собственным телом, Герман чувствовал свою изоляцию от мира как никогда остро. У многих из товарищей по несчастью отсутствовал разум. Их речь была лиственно-шелестящая, под стать существованию. Герман не пытался их различать, и мало-помалу все они слились в одно маловыразительное лицо. Он надеялся бежать, заручившись поддержкой кого-нибудь из рабочих, но те не разговаривали с близнецами.
Единственный, с кем удалось наладить подобие контакта, был Палочник Первый. С ним иногда случалось просветление. Во взгляде расходились тучи и брезжил разум. Тогда Палочник повторял:
– Что бы вам ни казалось, помните: на самом деле это затянувшаяся и очень реалистичная галлюцинация. Вы просто не можете этого осознать. Заставьте себе понять, что всё вам только кажется.
– А у тебя получилось? – спросил Герман однажды.
Палочник покачал головой, и больше они к этой теме не возвращались.
За неделю до представления за близнецами пришла устроительница шоу, правая рука Кукольника и его сестра, ещё нестарая, но некрасивая женщина и швырнула им под ноги пакет. Герман его не поймал, а Сергей – даже не пытался. Координация их движений была нарушена, нервы расстроены.
– Меряй.
Приказ прозвучал как удар плети, которой сестра Кукольника подпоясывалась вместо ремня и по, слухам, пользовалась по назначению при первой возможности. Женщина подчёркнуто обращалась к близнецам на «ты».
В пакете лежало изделие из грубой ткани, вроде мешка с прорезанными в нём отверстиями для голов. Оно было сшито вручную хирургической леской. Герман поцарапал об неё щёку, одеваясь. Он с неожиданным пылом подумал, что никогда больше не будет цепляться к брату, если они отсюда выберутся. Пусть шьёт что хочет.
Рассказывая, где близнецы должны стоять во время шоу и что говорить, женщина щёлкнула пультом от прожектора. Герман захлопал ресницами в кругу бледного света.
– А на шоу будет отопление? Мне холодно.
