– Передирая чужие эйформулы, можно нарваться на проблемы, понятно? Одного парня после таких фокусов обнаружили в заброшенном доме, в фирменной повязке для глаз с лентой Мёбиуса. Сняли её, а у него глаза выколоты! И на лбу вырезана буква «фи». И это только тот, кого нашли. Как… предостережение остальным. Многие просто пропадают.
– Это одна из городских легенд, которые ты так любишь? Типа той, об отрезанной голове, которую включали в розетку, чтобы пела песни?
– Нет, Герман. Городская легенда – это когда рассказывают, что пропавшие выворотни до сих пор где-то в Эйфориуме. В месте или в состоянии, которое позволяет обойти лимит времени, предусмотренный настройками безопасности, и стереть память о прошлом. И что их там подвергают бесконечным пыткам.
– Что за выворотни?
– Цифровые мошенники.
Такой светлый, прекрасный мир – и вдруг насилие, убийства… Вечер обнял Германа за плечи с удвоенной силой.
Лера сказала ласково:
– Ну что ты грузишься? Разве не ты говорил, как тут всё красиво устроено?
Они вышли на главную площадь. В центре, под сенью сенокосца, работал фонтан, разбрасывающийся золотистыми струями. Брызги попали Герману на лицо и губы. Он ощутил оживление и дружескую сплочённость.
– Это шампанское! – догадался он.
– Не исключено. Пойдём, посмотрим?
Они подошли ближе. Игристый и золочённый, воздух вокруг фонтана приятно пощипывал лицо, звенел в ушах. Издалека доносилась игра на скрипке, затихающая, как только Герман прислушивался.
– Ты слышишь?
– Да, – кивнула Лера, – а ты? Что ты слышишь?
– Скрипку.
– А я – музыку с летней южной дискотеки. Потанцуешь со мной?
Она протянула ему руку, затянутую в ажурную перчатку. Герман не умел танцевать, но руку принял и смотрел, как кружится розовый бутон юбки, взлетают кудри и мелькает в клубах белого дыма луч света из кольца блистательной Дамы Треф.
Лерино лицо пересекала кривая улыбка – один угол губ выше другого.
Крепёжные ленты, шурша, упали на пол. Руки сильно онемели. Герман замер, пережидая колючую дрожь. Вдобавок, что-то остывало на бедре. Германа пронзил иррациональный страх того, что близнецы истекают кровью.
Только после того, как Сергей, перевалившись через подлокотник эйфона и едва не упав, поспешил в ванную, закрылся изнутри и встал под душ, Герман понял, что это была не кровь. Его затрясло.
– Ты ведь говорил, что это не по-настоящему. Что это никому не нужно.
Шумела вода. Отражающееся в зеркале и хромированной лейке лицо брата ничего не выражало.
– Нам надо поговорить.
Герман сразу понял, о чём пойдёт речь, и ему заранее стало неинтересно и тоскливо, как будто за окном накрапывал мелкий серый дождичек, который не мочит, а только пачкает.
– Это девка слишком много себе позволяет. Мы не обязаны отчитываться перед ней, как проводим свободное время.
– Лера не девка. Она мой друг.
– Друг! – безжалостно рассмеялся Серёжа. – Вот разобьют тебе голову в трущобах по наводке такого друга, будешь знать. Но дело даже не в этом. Ты слишком привязался к ней, Герман. Так не пойдёт.
Близнецы сидели на матрасе в своей комнате в «Сне Ктулху». Герман вертел кубик Рубика, чтобы чем-то занять руки.
– Знаешь, а я не виноват, что живые люди интересуют меня больше тряпок.
– И очень жаль. Вспомни Грёза. Как он теперь, встретимся ли мы снова – неизвестно.
– Я прекрасно помню Грёза. В особенности, то, как ты мне из-за него нос разбил.
– Ну и не горжусь этим. – Сергей помолчал, подбирая слова. – Нам нельзя ни к кому привязываться, Герман. Мы ведь не можем с тобой просто разойтись, если что-то пойдёт не так. А с этим придётся как-то жить.
Герман вдруг вообразил, как достаёт из шкафа тряпки брата и рвёт их, а Сергей, насильно овладев телом, берёт ножницы в левую руку и протыкает ими правую. Видение было настолько живым, что Герман прикрыл глаза ладонью.
В ногах у близнецов стоял кубик Рубика с полностью собранным верхним слоем.
Наступила поздняя осень. К брату приехала Альбина. Закутанная в шарф цвета снега, который только-только начал срываться, сама вся белая, она напоминала бабочку- капустницу. Герман вспомнил, что капустница – вредитель, и у него испортилось настроение.
Сергей зажёг в комнате все лампы и три дня рисовал под ними Альбину, замысловато завёрнутую в ткань, и болтал о том, что хочет сшить то же самое, но в цветах сепии. Герман понятия не имел, что эта за сепия такая. Он смотрел на тело, едва прикрытое легчайшей тканью, тонкокостное – и не чувствовал ничего.
На исходе третьего дня с порога раздался знакомый голос:
– А ваш менеджер в курсе, что вы сюда девок таскаете?
Герман обернулся и увидел Леру. Она разглядывала Альбину и Серёжину ладонь у неё на плече, которая была и ладонью Германа тоже.
Герману стало неуютно. Он спрятал руки за спину. Зажатые между пальцами булавки рассыпались. Альбина вздрогнула так, словно эти булавки вонзились ей прямо в лицо.
– Я, пожалуй, пойду, – сказала она.
– Давай-давай. – Лера бесцеремонно наблюдала, как девушка переодевается, неуклюже придерживая ткань на груди. – Вали.
