– А ты чего вообще лезешь? Я не с тобой разговаривала! Помолчи! – закричала Лера.
Сергей тоже повысил голос:
– Интересно получается! А если ты начнёшь подбивать Германа прыгнуть с крыши, мне тоже помолчать?!
– Лера, но так ведь, наверное, правда нельзя, – промямлил Герман.
Глаза девушки вспыхнули. Герману показалось, что он видит в них отражения огней на другой стороне бухты.
– Кто тебе запретит? Ты ведь неуловим, Герман. При подключении нейроинтерфейс распознает вас, как одного человека, а после обработки выделяет две сущности. Поэтому твой фактический идентификатор не совпадает с тем, который регистрирует система при входе. Серые никогда не определят, с какой точки доступа ты подключился.
– Как тогда они могут меня заблокировать? – удивился он. – Ты же говорила…
– Я говорила неправду. Они не могут. Я впервые вижу такой уникальный случай идентификационного химеризма. Вот для чего вы позарез понадобились Грёзу. Как он только догадался…
– Откуда ты знаешь Грёза? – перебил Герман.
Очарование момента как рукой сняло. Вспомнилось, что на улице поздняя осень, а близнецы стоят без куртки и толстовки. И им было холодно.
– Я не знаю никакого Грёза, – смешалась Лера. – Я пробила номер счёта, который ты мне дал. Я всегда так делаю. Узнала это имя, и догадалась, что он был вашим опекуном. А всё остальное – я просто предположила. Просто… просто так.
– Я вспомнил, где мы встречались, – сказал брат. – В «Кунсткамере Грёз». Ещё до наводнения.
Лера взглянула на него, разомкнув губы, на которых высыхали слова, которых она так и не произнесла. Её глаза стали пустыми-пустыми… и за ними пошёл снег.
– Но мы не встречались раньше, Серёжа…
– На тебе была дорогая белая рубашка, – голос брата ожесточился, – и шарф цвета пожара.
Память Германа занялась от этого шарфа. Теперь он тоже вспомнил единственную посетительницу бара: шпильки, янтарь, очерченные тёмной помадой губы. «Кто это девушка? – Сумасшедшая».
Но Герман промолчал, потому что посмотрел на Леру и испугался. Она так дрожала. Лучше бы Сергей её обозвал. Лучше бы он её ударил.
Отшатнувшись от близнецов, Лера выпуталась из рукавов толстовки, швырнула её на пол и сбежала.
– Ты понимаешь, что это значит? – сказал Герман тихо.
– Понимаю, конечно, – задумчиво отозвался брат, собирая одежду с пола заброшенного здания. – Врёт она всё, что не знает Андрея. Эй, ну ты чего?
Германа всего трясло.
– Я тебе про Андрея и говорю. Это что, получается… ты был прав? Он нас взял к себе не просто так, а потому что догадался… догадался про идентификационный химеризм. Ты что, ничего не слышал?!
– А что я слышал, кроме Лериных домыслов?
– Какие домыслы?! Я тебя не узнаю! Да таких совпадений не бывает!
Герман вспомнил про Кукольный театр, и к горлу подкатила тошнота. Сергей, видимо, подумал о том же, потому что сказал, изменив тон:
– Знаешь, если тебе жалко денег…
– Плевал я на сраные деньги! Пусть подавится! – закричал Герман в голос.
Память услужливо подсовывала картинки: Грёз забирает близнецов из детского дома, Грёз вытаскивает их из воды, Грёз приезжает за ними в Кукольный театр…
Герман бросился бежать. Пересёк пустырь, увязая в мусоре, споткнулся об колючую проволоку, разорвал джинсы, поранился, упал. Дыхание рвало грудь, его не хватало на двоих. Герман дёрнулся, вскрикнул от боли и заплакал.
Сквозь слёзы он слышал, как брат деловито разговаривает с Елисеевым по телефону:
– Возьми такси и забери нас. Я скину геометку.
– Мне сейчас не совсем удобно…
– Удобно, Шура, – ответил Сергей, и в экране отразилась его улыбка – холодная, как отблеск на лезвии ножа. – Тебе удобно. Потому что я нашёл для нас помещение.
Всё было серым и чёрным – небо, перемешанный с грязным снегом мусор, настроение Германа. А Елисеев, напротив, сиял.
– Хорошо-то как, мамочки! – восклицал он, придерживая штаны, порванные на заднице об колючую проволоку. – Совсем как в детстве, когда я сбежал от папашиного гувернёра на стройку. Правда ведь здорово, Даша? А вы что скажете, парни? Герман, ты чего такой кислый?
– У него личная трагедия, – сказал Сергей сквозь зубы.
– Неразделённая любовь?
– Неразделённая ненависть.
Брат не поверил в то, что близнецы понадобились Грёзу затем, чтобы вовлечь их в незаконную деятельность. А Герман вспоминал его рубашку, сшитую швами наружу, и то, как он советовал им посмотреть на руки, чтобы почувствовать себя в безопасности во сне – и всё становилось на единственно возможные места, будто фрагменты кубика Рубика.
Наверное, Герман смог бы со временем смириться. Но то, что они сделали для Грёза, напоминало о себе каждое утро. И если раньше после того, как окончательно проснуться, Герман испытывал облегчение, то сейчас это больше напоминало удар: всё было зря, всё – ради человека, который с самого начала хотел их только использовать.
– Тут потрясающе! Тут всё так, как я представлял! И ничьё! – объявил Елисеев, когда они поднялись, и воссиял ярче прежнего.
– Ничего ничьего не бывает, Шура, – веско сказала Даша. – Разумеется, здание кому-то принадлежит. Как и земля под ним.
