Той ночью, едва голова коснулась подушки, Герман провалился в кошмар.
Снилось, что близнецы снова тонут. Только на этот раз под воду ушёл Серёжа. Откуда-то, как это обычно бывает во сне, Герман знал, что брату нечем дышать, и что если спасёт его – то тем самым сохранит порок идентификатора, а если промедлит… Обретёт свободу в реальности.
До своего совершеннолетия Герман вскрыл и выпотрошил ещё семь карманных измерений.
На очередную жертву вышли опять через «Сон Ктулху». Блистательный визит Леры не остался незамеченным. Трое поклонников оставляли для неё записки на ресепшене. С лёгкой руки присвоившего их Германа, считалось, будто они затерялись и не нашли адресата. Одна записка сработала как инвайт. Наверное, тот, кто её передал, действительно увлёкся девушкой.
Но в основном подготовительная работа лежала на Лере. Она выкупала у проституток фотографии татуировок высокопоставленных клиентов (так и не пригодившаяся легенда гласила, что Лера журналист и готовит материал об уголовном прошлом чиновников и бизнесменов). Скрупулёзно брала автографы. Под видом аниматора подловила одну цивилу с ребёнком в ТЦ: «Нарисуем домик, а сейчас нарисуем солнышко, а мамочка нам поможет, да, мамочка?». У другой – приобрела авторское мыло…
Зачастую добытые трофеи оказывались бесполезным хламом, потому что носили не больший заряд творчества, чем решение финансовой задачи в Excel. Но случалось и кое-что любопытное. Так, мыло сработало лишь однажды, и «морилку» после этого пришлось менять. А шарф ручной вязки, который широким жестом набросил на плечи Лере известный писатель на автограф-сессии, перенёс в «карман» не к нему, а к его жене.
Герман носил на правой руке вывернутую наизнанку перчатку-митенку. Дыроколил бумажные инвайты и подшивал в тетрадь на кольцах – как маньяк, хранящий трофеи с мест преступлений. Герман был бы осторожнее, если бы их дела выходили за пределы Эйфориума. Но покупатели предпочитали анонимность, лёгкие, как вздох, личины, прекрасно поставленные андрогинные голоса. Информацию больше не приходилось поднимать в реал. А иногда это было в принципе невозможно – например, если предметом торга становились чьи-то прелюбодейственные воспоминания, как в случае с женой писателя.
– А по жизни она такая правильная, – веселилась Лера, перед продажей придав воспоминаниям эйформу тюка с грязным бельём. – Шарф вон ему связала.
Что касается видео Балаклавица, то Лера поделила его на четырнадцать роликов и сбыла каждый из них собирателям фрик-порно. Выручка с этого дела осела на ярких, как бабочки, и таких же недолговечных карточках, выпущенных некоей компанией сотовой связи в праздных целях и годных лишь на то, чтобы единожды обналичить.
Так у Германа появились неподконтрольные органам опеки средства к существованию, достаточные для того, чтобы никто больше не смог его прогнуть. Во всяком случае, он на это надеялся. И судя по тому, что Марго чуяла происходившие с ним перемены, эта надежда оправдывалась.
Марго избегала их в коридорах и плела свои сети в стороне от близнецов. А однажды заявилась прямо к ним в комнату и высказалась в том духе, что ей жаль, что всё так вышло.
– Но вы должны понять, – впрочем, добавила Марго. – У меня не оставалось выбора. Кто я – и кто этот человек. Да он бы меня в порошок стёр, если бы я отказалась посредничать. Мне дорога моя работа… и моя жизнь.
Сергей показал ей средний палец. Марго перекосило, но она сдержалась.
– Герман? А ты что думаешь?
Герман думал о том, как нуждался в простом человеческом участии сразу после того, как всё произошло… Но это было давно.
– Ты просто боишься, что мы начнём об этом трепаться, когда свалим. Ведь тогда полетят головы…
– Между прочим, я и о вас тоже думаю! – оскорбилась Марго.
– А не надо о нас думать. Всё самое поганое случалось с нами, когда кто-то вдруг начинал о нас думать, – спокойно ответил Герман. – Тебе, наверное, не понять, но нам тоже дорога наша жизнь. Мы не собираемся никому рассказывать. Так что спи спокойно. Если, конечно, сможешь.
Помещение затягивала пелена, замаскированная под сигаретный дым.
В свободное от промысла время здесь собирались доноры эйфов, посредники и мелкие дизайнеры. Захаживал сам эйфочайший Кай, главный администратор Дома Солнца. Держался он дружелюбно и при себе имел эйформулу афганки, которой щедро угощал желающих. Герман видел Кая дважды и задавался вопросом, пытал ли тот когда-нибудь пленных выворотней по приказу Резахановых.
Герман прошёл через зал, выдержанный в олдскульном стиле (неоновые лампы, кальяны из пластиковых бутылок, пучки искрящихся проводов), и сказал невзрачному бармену:
– У меня есть кое-что на продажу.
Тот пожал плечами, что можно было расценивать как угодно. Герман расценил правильно и достал эйформулу. Вдохнув её пары, бармен поднял на Германа обескураженный взгляд.
– Что это?
– Я назвал её «Головокружение Германа».
– Я имею в виду – что это за ощущение? Никогда подобного не испытывал.
Это было воспоминание о том, как сердце будто проваливается в холодную яму, когда близнецы пытаются двигаться одновременно.
