– Как зачем? – удивился теперь Сергей. – Нам ведь нужны деньги на реконструкцию старой фабрики. И знаешь… ты ведь где-то взял, ну, первоначальный капитал? Нельзя ли… ещё раз оттуда взять?
– Вот об этом я и хотел поговорить. Не придётся ничего ниоткуда брать. Нашими вылазками на развалины заинтересовались.
– Кто?
– Муниципальные власти. И… – Елисеев выдержал паузу. Её торжественность несколько нарушало то, что Шуру так и распирали чувства, отчего он выглядел так, будто сильно хотел в туалет. – Они решили дать нам денег! Что избавляет нас от унизительной необходимости сотрудничества с психопатом Рыльцевым. Не говоря уже о том, что теперь у тебя точно будет своя коллекция!
Впервые за последнее время Герман почувствовал, как в груди распускается, словно цветок после долгой зимы, радость брата.
– А криптопрядов всё равно купим, – решил Шура и, от души взмахнув рукой, нечаянно сбросил со стола бокал. – Мне нравится жёлтенький.
Из соседней комнаты доносились стоны и пьяный смех Елисеева.
Близнецы сидели на краю кожаного дивана. Напротив на маленьком столике стояла пепельница, початая бутылка дорогого алкоголя и фотография женщины. Женщина была очень молода, очень довольна собой – откровенно позировала, держа в кадре руку, на которой блестело кольцо с ослепительным камнем, и очень напоминала Шуру.
На другом краю дивана, подогнув под себя ноги в высоких сапогах, сидела ярко накрашенная девица и таращилась на Германа. Увидев близнецов, она наотрез отказалась разуваться, как будто в любой момент готова была бежать.
Сергей увлечённо делал зарисовки в скетчбуке. Герман курил и хмуро смотрел на девицу.
– Тут такое дело… Надо бы доплатить. За двоих-то дороже выходит, – набравшись наглости, заявила она.
– За что?! Мы тебя даже за руку не брали! – возмутился Герман.
Не отрываясь от рисования, Сергей рассеянно сказал:
– Там, на кресле, толстовка. Посмотри во внутреннем кармане… Возьми себе, сколько найдёшь.
Девица попятилась к креслу, по-прежнему не спуская с Германа настороженного взгляда, и обыскала карманы близнецов. Пересчитав деньги, она обрадовалась и тут же с цыганской проворностью куда-то их задевала.
– Ещё раз с днём рождения! – сказала девица потеплевшим голосом. – Может, я всё-таки для вас что-нибудь сделаю?
– Давай. Встань около окна, там свет лучше, – попросил Сергей, перевернул страницу и принялся зарисовывать её сапоги.
За этим его и застукал ввалившийся в комнату Елисеев – босой, в трусах и застёгнутой на все пуговицы рубашке. Он объявил, что в такой день о работе не может быть и речи и отобрал у Серёжи скетчбук, отпустил девушку, на прощание хлопнув её по попке, а потом развалился рядом с близнецами. В компании Елисеева Герман почувствовал себя гораздо уютнее, хоть от того и разило перегаром.
– Я не понял, – в голос Шуры вкралось подозрение, – вы что, её так и не чпокнули?
Сергей ответил в тон ему:
– Нам нравятся тёмненькие.
– Говори за себя, – отрезал Герман. – Мне никто не нравится!
Покосившись на него, Елисеев спросил у Сергея сочувственно:
– Чего это с ним?
– Травматические воспоминания.
– Герман, тебя тётенька в детстве покусала?
Брат плеснул алкоголя в стакан, подвинул его Шуре и всё ему рассказал, умолчав только о видеозаписи, которую Герман поднял из Эйфориума.
Герман онемел от такого поворота. А когда дар речи вернулся, то затыкать брату рот было уже поздно. Кроме того, полуодетый Елисеев, в мучительных раздумьях мечущийся по комнате, выглядел весьма комично, несмотря на серьёзность момента. Ради этого стоило проболтаться.
– Так что, сам понимаешь, нам вообще не в кайф, когда кто-то находится в соседней комнате, – закончил Сергей.
– Нельзя это так оставлять, – выдавил Шура. – Надо жаловаться!
– И что ты предлагаешь? Он удавит нас раньше, чем успеем рты раскрыть.
– Давай… Знаешь что… я позвоню отцу! Да!
– Сядь, – устало сказал Герман. – Нужны мы твоему отцу триста лет.
– Максимум, что он сделает – использует эту историю в интригах против Балаклавица, если потребуется. А я больше не хочу, чтобы нас использовали, – добавил Сергей.
Елисеев сел и тут же вскочил. И сел. С тяжёлым вздохом потянулся к бутылке, но пить не стал.
– Ты прав, он на это способен. Мой отец – не самый приятный человек, – признался Елисеев. – Я не брал у него ни копейки, если ты на это сегодня намекал.
– Шура, послушай…
– Нет, послушай теперь ты. Только не говори, что ты так не думал. Все так думают. Но после нашей ссоры он только отбирал. Он бы и фабрику отобрал, но тут уж хрен ему приснился – это матушкино наследство. Отец – вице-президент крупнейшего банка страны. В руководстве других банков сидят его бывшие однокурсники, так что в кредитах мне везде отказали. Я знаю, что все говорят. Типа, так мне и надо, а он поступил правильно. Но он ведь… просто добивался того, чтобы всё было, как он хочет. У нас вообще всегда было, как хочет он. У меня даже имени своего нет! Оно такое же, как у папаши.
– Откуда тогда деньги? – спросил Сергей.
– Я продал машину. И все свои эйфы из Эйфориума.
– Давно это было? – вырвалось у Германа, хотя он заранее знал ответ.
