– Здрасте. Так он же с детства одноглазый. А Дизраэли – хромой. А юный Буш в развитии сильно отставал от одноклассников. Дразнили небось. Такие в человеконенавистничестве и государственных интригах еще похлеще, чем хлюпики. Фу, как Шварц эту гадость курит, – возмутилась она напоследок и потушила сигарету. – Это меня Марго подучила: я, говорит, у него таскаю из пачки сигареты, а он думает, что норму перекурил, и останавливается. Здорово, да? Жена и лучшие друзья воруют у полицейского чина его собственные сигареты, а ему и невдомёк.
– Ну, может человек отменять боевую готовность хотя бы среди близких? – реабилитировал Шварца Арамис. – А ты знаешь, мне в детстве и потом, когда уже взрослым стал, ужасно интересно было подраться с ним, померяться силой. Как ты думаешь, почему?
– Наверное, как истинный мушкетер, ты тогда уже почувствовал в нем гвардейца, – засмеялась Верка.
– А как ты думаешь, – не унимался Арамис, делая аккуратные глоточки, – как мне заслужить хотя бы собственное прощение в связи с Карабахом?
– Здрасте, – удивилась Верка, – как еще сейчас-то, в мирное время? Да хотя бы постарайся помочь сиротам погибших добровольцев, вообще сиротам – у самого-то детей до сих пор нету, лентяй ты наш олимпийский.
– Ты мои детские фотографии видела? – спросил вдруг Арамис.
«Ну, Нарцисс», – подумала Верка и отрицательно замотала головой.
– Ну-ка посмотри – ничего, да?
На фотографии из бумажника двухлетний малышок в трусиках и панамке поверх светлых кудряшек сидел на корточках в песочнице и весело улыбался, повернув голову в кадр, как заправская кинозвезда.
– Ой ти Бози мой, – засюсюкала Верка, – ну как был красавчиком, так и остался. Ты практически не изменился, Арамис!
– Это Карина, дочка Ануш, – тихо сказал Арамис.
Жилистые Ноги без устали ходили только в парке. По вечерам в красивом и безлюдном доме они торчали на столе среди бумаг, которые ни в коем случае нельзя было трепать и даже нюхать. Об этом Софи дали знать способом, известным еще со времен Толстых Ног. В той же комнате стоял ящик, который здесь показывал не мультяшки, а скучных людей. Люди опять говорили слова на букву p, но это уже были совсем другие слова: peace[29], poverty[30], property[31], petroleum[32], partnership[33]и plot[34]. Странная была азбука у этого языка!
Вскоре после переезда в город наступил день v: пришел veterinarian[35], провел verifcation[36] Софи, сделал ей страшную, но не болезненную vaccination[37], а в маленькой книжечке пропечатал validation[38]. И все это, как сказала хозяйка, было very well done[39].
Софи давно перестала есть косточки и корки, а ежедневно хрустела шариками с мясным привкусом. Жилистые Ноги приносили их в огромных звонких пакетах и до самых краев наполняли аккуратную обеденную миску.
С определенной ритмичностью наступал день s, когда приходили Серые Ноги, и от них пахло кобелем. День назывался «Sunday»[40], и в этот день гость и хозяйка плескались в дворовом swimming-pool[41], а Софи носилась по бордюру и весело лаяла. Потом они пили Scotch[42], ели sandwiches[43], и Софи перепадали вкусные хрящики от salmon[44]. Но вслед за этим они обязательно делали sex, и это очень беспокоило Софи. Потому что при этом Жилистые Ноги поднимали такой шум и испускали такие вопли, что Софи грудью и передними лапами бросалась на запертую дверь комнаты, где мучили хозяйку, и громко выла, не в силах ей помочь.
Так прошло чуть больше года. Вслед за одним из беспокойных дней на букву s, когда бессердечные Серые Ноги особенно сильно пытали хозяйку, а Софи выла от безысходности под дверью спальни, как заправский волк, она запачкала белую кожу обивки дивана. На этой мягкой и нежной обивке любили валяться Жилистые Ноги, и обеспокоенная Софи внимательно принюхалась к своему хвостику: там пахло чем-то новым. Софи вылизала под хвостиком и пятно на обивке и снова уселась на диван. И снова его запачкала. Вечером Жилистые Ноги вернулись домой, вывели Софи во двор и посадили на поводок. Софи долго и обиженно скулила, а потом смирилась и заснула. Всё-таки, с этой хозяйкой ей повезло, и одну теплую осеннюю ночь можно было перетерпеть и во дворе.
Утром пришел «veterinarian»[45], но это был совсем не день «v», а нечто гораздо худшее и вообще запутанное, потому что Софи забрали в белое помещение с белым светом под потолком, надели намордник, а дальше она ничего не помнила. Но когда она стала уже приходить в себя, то среди первых слов в разговоре Жилистых Ног с Ветеринаром, уловила «sterilization»[46], который, как похвастался Ветеринар, тоже был «very well done»[47].
