– А ты где учишься, доченька? – спросила та, что постарше.
– В институте иностранных языков, буду переводчиком английского, – скромно улыбнулась Ано. – Хочу на лето устроиться переводчиком в хорошую турфирму, чтобы дотянуть до окончания. Был, знаете, великий американский писатель, О’Генри. Он говорил: «Приехавший из деревни в город человек – красная краска на игрушке, а город – юный безобразник, который съедает эту краску, и ему хоть бы что». Вот так и я: если не буду трудиться, город меня вмиг съест.
– Ты посмотри, какая начитанная-образованная девочка, – переглянулись женщины. – А ты где живешь?
– Я у бабушки одной угол снимаю забесплатно: ухаживаю за ней, покупки делаю, стирку-глажку, книжки ей читаю. Ей сын деньги присылает из-за границы, вот мы на них дрова покупаем, и я всю зиму пилю их, и мы греемся. Иначе мы давно замерзли бы с холода…
Тут Ано, проследив взгляд тетки, вперившийся в ее руки, не знавшие не то что пилы, но и кухонного ножа, поняла, что ее занесло, и горько усмехнулась:
– Еле мозоли вывела после зимы: мне однокурсница заграничное лекарство принесла. Так что всё у меня пока хорошо, – Ано грустно улыбнулась, – но на книги много денег уходит, сами понимаете. Я уж о новой одежде и забыла.
Тетки зашептались между собой.
– А ты правда по-английски свободно говоришь? Про всё-про всё? Как этот писатель Овгенри?
– Ну конечно, – скромно улыбнулась Ано, – это же моя специальность.
– А сможешь нам переводить в Турции, если мы тебя с собой возьмем? Мы ведь впервые едем туда, за товаром. А языков никаких не знаем. Будешь нам вместо переводчика, а смотреть за тобой будем, как за дочкой. И кормить будем хорошо, и одежды-белья, какое нужно, купим: там ведь все втрое дешевле, чем здесь. И денег немного дадим, – сделала деловое предложение та, что постарше.
– Ну да, – раскрыла карты ее бесхитростная товарка: – и перед Богом доброе дело совершим, сироту пригрев, и будем знать, что нас не обманывает местный переводчик-турок, как нас знакомые коммерсанты предупреждали. И товара беспошлинного больше провезем. У нас автобус послезавтра уходит, у тебя паспорт в порядке, при себе?
«Уже да», – подумала Ано, достала его из сумочки и сказала:
– Да вот же он!
– Красивое у тебя имя, Анаид джан. А меня зовут Рипсимэ, – сказала, заглянув в паспорт, та, что постарше, – А это моя младшая сестра, Гаянэ. Это нас родители в честь великомучениц назвали – папа с мамой до сих пор как раз на полпути между храмами Рипсимэ и Гаянэ живут, в Эчмиадзине. Да и мы со своими семьями недалеко.
Ано молча сидела, прикрыв глаза ладошкой, большой палец которой проверенно упирался в правую бровь, а указательный – в левую. Потом она резко опустила руку, и растроганные торговки увидели крупную слезу, катящуюся по девичьей щеке.
– А вы и вправду святые, – сказала Ано. – Какие же вы добрые женщины! Мои покойные родители видят все это с небес, и вам это обязательно зачтется.
Деда своего Ано любила, но стереглась. Сидит вроде отрешенно в тени старого абрикосового дерева напротив ульев, не замечает, как она давит каблуком сандалей присевшую на землю пчелу. А потом взглянет не по-старчески пронзительно огромными глазищами и скажет:
– Разве ты ей жизнь дала, что теперь отнимаешь? О-о-оф, гитем воч, ай ворди, кезниц инч кли[51].
Ано и сама не знала. Но мечтала. Когда летом наезжали дачники – ереванские и тбилисские фифочки со своими отпрысками-воображалами, Ано мысленно примеривала на себя их наряды. И примеривала их жизни, которыми те хвастали. А они смотрели свысока, смеялись над ее выговором, и мамы говорили друг дружке:
– Ну и красивые они здесь! Ты посмотри, Ида, какая у них кожа, какие глаза, какие брови.
– Это все от воздуха, Эля. Подышали бы мы им с детства, еще и не такими стали бы, да? А так у нас не кожа, а облицовка из тяжелых металлов. Да кому нужна здесь эта их красота? Коровам?
Ано обидчиво опускала глазищи долу и думала:
– А и вправду кому? Да с таким заезженным именем и вправду только коровам и можно представляться… И имена – Боже, какие же у них красивые имена – как в кино! Ну почему ее олухи-родители не догадались назвать ее так – Элей? Или Идой? Ведь это всего лишь вторая половинка ее имени? Деревенские простофили – вот кто ее родители. И эгоисты, раз не озаботились хотя бы придумать своему ребенку красивое имя.
Когда Ано по примеру дачников нарвала в поле цветов и принесла домой букет, дед удивился:
– Ты зачем траву в дом несешь, а не в хлев?
– Это не трава, а цветы, – ответила Ано свысока и продефилировала в гостиную – поставить в кувшин.
– Это были цветы, пока они росли себе у себя на лугу, – зарокотал не поленившийся прийти вслед за ней дед, – теперь это просто трава. Вода в вазе почувствует смерть и через два дня завоняет. А еще через пять, сколько воду ни меняй, ты и сама заметишь эту смерть. Это уже не цветы. Срок у них – семь дней, запомни.
