— О, — неожиданно тепло улыбнулся Альберт, — я понимаю, о чем ты говоришь. Очень хорошо понимаю.
— Серьезно? — удивился Завьялов.
— Абсолютно, — улыбка агента стала немного печальной, а голос наполнился мягкостью. Такого Альберта полковнику слышать еще не приходилось, — Я вот совсем не помню того парня, который поступил на службу в молодое, но такое могущественное агентство. Сколько прошло?
— Одиннадцать лет, — хмыкнул Завьлов.
— Ну да… Я помню, что был кто-то, кто отдал этому всю свою юность и молодость. Помню, что ему это отчего-то нравилось. Помню, что он был хорош в своем деле. Но даже этим воспоминаниям я не очень доверяю. Они словно спрятаны от меня за матовым стеклом, — Альберт похлопал ладонью по металлу ограждения, — Но вот чего я совсем не помню, так это того, кем был этот парень. Чего он хотел, чему радовался, чего боялся.
— Все правильно, — непроизвольно покивал Завьялов.
— Потому что однажды, — не стал прерываться Альберт, — в аккуратной постели, в квадратной комнате на втором этаже тренировочного центра АТБ, проснулся совсем новый человек. И он был совсем не знаком с тем, который уснул там за восемь часов до этого. Я не знаю, почему так произошло. А, может, и не хочу знать. Я увидел все по-другому. Увидел самую суть вещей.
— А может, не увидел, — проговорил Завьялов, окунаясь в воспоминания о собственных одиноких вечерах в стерильно-чистой квартире на углу пятой улицы и Снежного проспекта спрятанного от всего мира Наногорода, — Может ты просто забыл о том, что раньше не видел ее. Мне теперь кажется, что видеть суть вещей естественно.
— Вот именно, — Альберт радостно ткнул указательным пальцем в сторону собеседника, — Именно. Ты просто умница, полковник.
— Вот и я забыл, — пожал плечами полковник, — Забыл, каким был мужем. Забыл, каким был отцом.
— Да… — вздохнул агент и снова отвернулся к воде.
— Может все не так и плохо? — полковник вздохнул вслед за Альбертом, — я про поездки в Европу и кино по вечерам. Может, так и должно быть? Может он не из этих твоих, развалившихся цифровых личностей?
— Я очень хочу в это верить.
— Ты ведь смотришь за ней, да? За Евой, — голос Завьялова прозвучал чуть взволнованней, чем следовало, — Ты никуда не уезжал из Москвы?
— Не уезжал, — признался Альберт, смиренно опустив подбородок на грудь, — Я приглядываю за ней. Краем глаза.
Полковник закрыл глаза и шумно вдохнул успевший уже чуть остыть воздух. Мимо них торопливо проехала машина полиции. Проблесковые маячки станцевали свой молниеносный двухцветный танец на тротуаре набережной.
— Ты знаешь, — склонил голову Завьялов, — я даже рад это слышать. Не знаю как это возможно. Не знаю почему. Но факт есть факт.
Альберт лишь пожал плечами.
— Я испугался, что у нее проблемы с алкоголем, представляешь!? — признался полковник и протянул Альберту папку, которую держал в руке.
— Не переживай, Константин Федорович! — агент взял папку, открыл и начал просматривать документы в свете уличного фонаря, — бывает, иногда, она увлекается. Когда тоска особенно навязчива. Бутылка или даже полторы за вечер. Потом, на следующий день у нее болит голова и пробежка, даже сокращенная почти вполовину, дается ей с трудом. Но так бывает редко. Очень, очень редко…
— Ладно… — мотнул головой Завьялов, — ты меня успокоил. Правда. Значит все не так плохо, как я себе нафантазировал.
— Не так плохо, — поддержал его легкой улыбкой Альберт, — она умница.
— Да, — Завьялов тоже не смог удержаться от улыбки, — она умница, это верно. Она большая умница. Она думает, что люди стали счастливее. Говорит, что это, возможно, из-за того, что все стали намного обеспеченнее.
— Не знаю, полковник, — Альберт постучал ладонью по шершавой поверхности ограды, — Россия разбогатела, это верно. Но мне иногда кажется, что эго этого народа просто сбежало из их кошельков. И это, наверное, неплохо. Только вот это эго, оно не убежало прочь. Оно нашло какое-то новое пристанище. Или ищет.
Это что-то новое. В масштабах целой нации. И я пока не могу понять, толи это духовный расцвет, толи формирование нового уродства.
— А мне это столичное благополучие, — поморщился полковник, вспоминая свои переживания в торговом центре, — оно кажется мне таким непрочным, неукорененным, что ли… Если ты понимаешь, о чем я.
— Я понимаю, о чем ты, — подтвердил Альберт, поднимая руку, чтобы смахнуть воображаемую крошку с кончика носа, — Я думаю, это все потому, что мы по-прежнему боимся. Боимся бросить вызов самим себе. Боимся открыться миру и измениться по-настоящему. Уверен, что в глубине души мы все не верим, что заслужили этого. Не верим, по привычке, что это продлится долго. Слишком много горького опыта слишком крутых перемен мы видели за последние несколько поколений.
— Может и так, — гримаса сомнения скомкала губы полковника, — Но ведь мы на самом деле это сделали. И заслужили награды. Какой-то… А чтобы поверить, поверить по-настоящему, нужно время. Мы не могли стать нацией будд за десяток лет. Так не бывает. А может быть и вовсе…
— Что? — переспросил Альберт, уловив, что полковник погружается в молчаливое раздумье.
