– Да вроде как по делам, – ответил Брюс, явно стараясь не сболтнуть лишнего.
– Куда уехал месье Алсе?! – повторила Кларисса, топнув босой ногой. – Я не потерплю ни отговорок, ни неправды, Брюс!
– Не думаю, что я когда-либо говорил вам неправду, мисс Кларисса. Миста Алсе, он совсем пал духом, вот что…
– Куда… он… уехал? Ах,
– Когда сегодня я был в его комнате и чистил его одежду, – начал негр, берясь за перила лестницы, – он был такой молчаливый и угрюмый. Вот я и говорю: «Вы выглядите так, будто скоро сляжете, миста Алсе». А он мне: «Ты считаешь?» Встает и смотрит на себя в зеркало. Потом подходит к камину, хватает пузырек с хинином, выливает лошадиную дозу себе в ладонь. В мгновение ока глотает эту гадость и запивает ее большим глотком виски, которое держит у себя в комнате, после чего делается весь мокрый, хоть выжимай. И говорит: «Нет, я не собираюсь болеть, Брюс». Затем успокаивается. И добавляет: «Я смогу выйти на бой против любого из всех, кого я знаю, хоть самого Джона Эла Салвана[182]. Но когда против меня выступают сам всемогущий Господь и женщина, это уж слишком». Я ему отвечаю: «Вот именно», пытаясь счистить пятно с лацкана его пиджака. Говорю ему: «Надо бы вам передохнуть, сэр». А он мне: «Нет, мне надо за кем-нибудь приударить, вот что мне надо, и я это сделаю. Собери-ка мне в седельные сумки немного одежды». Так он и сказал. Не волнуйтесь, мисси. Он только съездит проветриться на каджунский бал. Э-э… москиты так и роятся у вас вокруг ног, будто пчелы!
И в самом деле, москиты свирепо атаковали белые ступни Клариссы. На протяжении всего повествования чернокожего слуги она то и дело машинально почесывала ногу об ногу.
– Акадианский бал! – презрительно фыркнула девушка. – Хм!
– Ох, мисс Кларисса, идите-ка вы лучше в постель, деточка, и хорошенько выспитесь. Миста Алсе сказал, что вернется примерно через пару недель. Я не могу повторить в лицо юной девице бо́льшую часть тех глупостей, что говорят молодые люди.
Кларисса больше ничего не произнесла, резко повернулась и возвратилась в дом.
– Слишком уж длинный у тебя язык, старый глупый ниггер, – уходя, пробормотал самому себе Брюс.
Алсе, разумеется, явился на бал очень поздно, опоздав к куриному гамбо, которое подали в полночь.
Большая комната с низким потолком – тут ее называли залой – была битком набита мужчинами и женщинами, танцевавшими под звуки трех скрипок. Залу окружали широкие галереи. В одном ее конце находилась комната, где мужчины с серьезными лицами играли в карты. Другая комната, в которой спали младенцы, называлась
Приход Алсе Лабальера вызвал волнение даже среди мужчин, которые не могли не восхищаться его «выдержкой» после приключившейся у него беды. Конечно, им было известно, что Лабальеры богаты, что у них немалые средства на востоке, а еще больше в городе. Но, по их мнению, чтобы философски сносить подобные удары, нужно было быть
Однако Алсе и виду не подал, что нынче вечером он настроен на гадкие выходки. Один лишь бедный Бобино смутно почувствовал это. Он заметил в красивых глазах Алсе недобрые огоньки, когда молодой плантатор, остановившись в дверях, обвел собравшихся лихорадочным взглядом, одновременно смеясь и болтая с акадийским фермером, стоявшим рядом.
У самого Бобино вид был заурядный и неуклюжий, как и у большинства здешних мужчин. Но молодые женщины были очень красивы. Проходя мимо Алсе, они заглядывали ему в лицо большими темными ласковыми, как у молодых телок, пасущихся на прохладной траве прерий, глазами.
