Зораида покосилась на свою госпожу и ребенка, стоявших перед нею, с угрюмой подозрительностью. Протянув руку, она недоверчиво оттолкнула малышку. А другой рукой крепко прижала к своей груди тряпичный сверток, испугавшись заговора с целью лишить ее куклы.
Ее так и не уговорили подпустить к себе собственное дитя. В конце концов малышку отослали обратно на плантацию, где ей не суждено было узнать родительскую любовь.
Вот и конец истории Зораиды. С тех пор ее называли не прекрасной Зораидой, а безумной Зораидой, которую никто не захотел взять замуж – даже месье Амбруаз. Потом она превратилась в старуху, всегда прижимавшую к себе тряпичный сверток – свою
– Вы заснули, мамзель Титит?
– Нет, я не сплю; я думаю. Ах, несчастная малышка, Ман Лулу, несчастная малышка! Лучше бы она умерла!
Но в действительности мадам Делиль и Манна Лулу говорили на своем родном креольском так:
–
Неудивительно, что мистер Саблет, остановившийся на плантации Хэллета, захотел сделать снимок Эвариста. Акадиец был в своем роде довольно живописен и являлся заманчивой моделью для художника, искавшего на байю Теш «местный колорит».
Мистер Саблет увидел этого человека на задней галерее как раз тогда, когда тот шел с болота, чтобы попытаться продать домоправительнице дикого индюка. Он сразу же заговорил с Эваристом и в ходе беседы предложил ему завтра утром вернуться в усадьбу, чтобы позировать для фотопортрета. Он вручил Эваристу пару серебряных долларов, чтобы показать, что его намерения честны и он ожидает, что акадиец тоже не передумает.
– Он сказал мне, что хочет поместить мой снимок в одном хорошем журнале, – сообщил Эварист своей дочери Мартинетте после обеда, когда они вдвоем обсуждали новость.
– Как по-твоему, для чего ему это?
Они сидели в низкой, неприглядной хижине, состоявшей из двух комнат, отнюдь не столь комфортабельной, как негритянские жилища мистера Хэллета.
Мартинетта поджала алые, чувственно изогнутые губы, и в ее черных глазах появилось задумчивое выражение.
– Может, он слыхал про ту огромную рыбину, которую ты поймал прошлой зимой в озере Каранкро. Ты же помнишь, об этом писали в «Шуга боул», – предположила она.
Ее отец отмел это допущение самоуничижительным жестом.
– Что ж, в любом случае тебе надо привести себя в порядок, – заявила Мартинетта, отказываясь от новых предположений. – Надень другие брюки и парадный пиджак. И хорошо бы попросить мистера Леонса подстричь тебе волосы и подровнять усы.
– Об этом я и толкую, – перебил ее Эварист. – Я сказал этому джентльмену, что собираюсь привести себя в порядок. Он отвечает: «Нет, нет», точно ему это не по нраву. Он хочет, чтобы я выглядел так, будто только явился с болота. Гораздо лучше, говорит, если на мне будут поношенные штаны и пиджак, словно испачканные в грязи.
Отец и дочь не сумели понять эксцентричных пожеланий странного джентльмена и не приложили к этому никаких усилий.
Час спустя раздувавшаяся от гордости Мартинетта вбежала в хижину тетушки Дайси, чтобы сообщить ей новость. Негритянка гладила белье, ее утюги выстроились длинной шеренгой перед пылавшими в очаге поленьями. Мартинетта села в углу у камина и протянула ноги к огню: на улице было сыро и довольно прохладно. Обувь у девушки была сильно поношенная, а одежда слишком тонкая и легкая для зимнего времени. Отец отдал ей два доллара, которые получил от художника, и Мартинетта направлялась в лавку, чтобы найти им как можно более разумное применение.
Немного послушав, как тетушка Дайси честит почем зря своего сынишку Уилкинса, лакея в столовой мистера Хэллета, она с некоторым самодовольством проговорила:
– Тетушка Дайси, знаете того приезжего джентльмена, что гостит у мистера Хэллета? Он хочет сделать фотографию моего папы и говорит, что собирается поместить ее в одном хорошем журнале.
Тетушка Дайси плюнула на утюг, чтобы проверить, насколько он горячий, и подавила смешок. В душе она продолжала смеяться, сотрясаясь всем своим тучным телом, и ничего не ответила.
– Над чем вы смеетесь, тетушка Дайс? – недоверчиво осведомилась Мартинетта.
– Я не смеюсь, детка!
– Нет, смеетесь.
– О, не обращай на меня внимания. Я просто думаю, до чего ж вы с твоим папой простодушные. Ты самое простодушное существо из всех, кого я когда-либо знала.
– Вы должны сказать прямо, что вы имеете в виду, тетушка Дайс, – упрямо настаивала девушка, сделавшись подозрительной и настороженной.
– Что ж, вот отчего я называю вас простодушными, – объявила женщина, с грохотом ставя утюг на перевернутую форму для пирогов. – Как ты сказала, портрет твоего отца собираются поместить в иллюстрированном журнале. А знаешь, какую подпись поставят под этим снимком?
Мартинетта затаила дыхание.
