Однако, как вы понимаете, мадам и слышать об этом не захотела. Зораиде было запрещено заговаривать с Мезором, а Мезора предупредили, чтобы он больше не виделся с Зораидой.
– Но вы ведь знаете негров, мамзель Титит, – с некоторой грустью улыбнулась Манна Лулу. – Ни госпожа, ни господин, ни король, ни священник не запретят им любить, когда они того желают. И эти двое нашли пути и способы.
Прошло несколько месяцев, и Зораида, которая сделалась непохожей сама на себя, серьезной и озабоченной, снова сказала госпоже:
«
На сей раз мадам Деларивьер так искренне опечалило и ранило признание Зораиды, что в сердце ее не осталось места для гнева. Она смогла выдавить из себя лишь сбивчивые упреки. Но мадам была человеком дела, а не слова и действовала быстро. В первую очередь она убедила доктора Лангле продать Мезора. Доктор Лангле, вдовец, который давно хотел жениться на мадам Деларивьер, охотно прополз бы в полдень на четвереньках по площади Армий, если б она пожелала. Естественно, он, не теряя времени, избавился от
Когда бедняжку разлучили с Мезором, она была убита горем, но находила утешение и надежду в мысли о своем ребенке, которого скоро сможет прижать к груди.
Теперь прекрасная Зораида познала настоящее горе. Не только печаль, но и страдания, ибо вместе с муками материнства явилась тень смерти. Однако нет такого страдания, которое мать не забудет, прижав своего первенца к сердцу и прильнув губами к младенческой плоти – родной, но куда более драгоценной, чем ее собственная плоть.
И когда жуткая тень перестала нависать над Зораидой, она тотчас вопросительно огляделась по сторонам и дрожащими руками ощупала свою постель.
Лишив Зораиду ее ребенка, мадам надеялась, что молодая горничная опять будет рядом с нею, свободная, счастливая и красивая, как в прежние времена. Но была воля более могущественная, чем воля мадам, – воля милосердного Господа, который уже предначертал, что Зораида испытает такое горе, какого еще не бывало в этом мире. Прекрасная Зораида исчезла. Вместо нее была женщина с печальными глазами, день и ночь оплакивавшая свое дитя.
И все же, несмотря ни на что, месье Амбруаз по-прежнему намеревался жениться на ней. Неважно, печальная жена или веселая, лишь бы это была Зораида. И она как будто согласилась, вернее, смирилась с предстоящей свадьбой, словно на этом свете больше ничто не имело для нее значения.
Однажды в комнату, где сидела за шитьем Зораида, с шумом зашла чернокожая служанка. Зораида со странным блаженно-счастливым выражением на лице поспешно встала. «Тише, тише, – прошептала она, предостерегающе подняв палец, – моя малышка спит, не надо ее будить».
На кровати лежал бездушный тряпичный сверток, по форме напоминавший запеленутого младенца. Над этой куклой женщина натянула москитную сетку и с довольным видом сидела рядом. Словом, в тот день Зораида помешалась. Она ни днем ни ночью не выпускала из виду эту куклу, лежавшую у нее в постели или на руках.
А мадам, видя ужасный недуг, поразивший ее дорогую Зораиду, терзалась печалью и раскаянием. Посовещавшись с доктором Лангле, она решила вернуть матери ее настоящее дитя из плоти и крови, которое там, на плантации, уже ковыляло и молотило пятками в пыли.
Мадам сама доставила хорошенькую малютку-гриффа к матери. Зораида сидела во внутреннем дворике на каменной скамье, слушая тихий плеск фонтана и наблюдая за колеблющимися тенями пальмовых листьев на широких белых плитах.
«Вот, – сказала мадам, приближаясь, – вот, моя бедная дорогая Зораида, твое собственное родное дитя. Оставь ее у себя, она твоя. Никто и никогда больше не заберет ее у тебя».
