Дезире сказала правду. Женитьба, а затем и рождение сына заметно смягчили повелительный и суровый нрав Армана Обиньи. Именно это делало нежную Дезире такой счастливой, ибо она отчаянно любила его. Когда муж хмурился, она трепетала, но все же обожала его. Когда он улыбался, она не просила у Господа большей милости. Впрочем с того дня, как Арман влюбился в нее, его смуглое привлекательное лицо нечасто искажали сердитые гримасы.
Однажды, когда малышу было около трех месяцев, Дезире проснулась с убеждением, что в воздухе витает нечто угрожающее ее покою. Поначалу оно было слишком неотчетливым, а потому трудноуловимым: одни лишь тревожные предчувствия, загадочные ухмылки чернокожих, неожиданные визиты дальних соседей, которые едва могли придумать оправдание своему приезду. Затем – странная, ужасная перемена в поведении мужа, о которой Дезире не осмелилась его спрашивать. Заговаривая с ней, Арман отводил глаза, в которых прежний огонь любви, казалось, уже погас. Он часто отсутствовал, а если же бывал дома, безо всяких извинений избегал общества жены и ребенка. А когда ему приходилось иметь дело с рабами, в него будто вселялся дух Сатаны. Дезире чувствовала себя смертельно несчастной.
Однажды жарким днем она сидела у себя в комнате, одетая в пеньюар, и вяло пропускала сквозь пальцы пряди длинных шелковистых каштановых волос, ниспадавших ей на плечи. Полуобнаженное дитя спало в своей великолепной, походившей на пышный трон колыбельке красного дерева с атласным пологом. Рядом стоял маленький квартерон, один из братьев Ла-Бланш, тоже полуобнаженный, и медленно обмахивал ребенка веером из павлиньих перьев. Устремив на сына печальный отсутствующий взгляд, Дезире пыталась проникнуть сквозь грозный туман, который, как ей давно казалось, сгущался вокруг нее. Она снова и снова переводила взгляд со своего ребенка на стоящего рядом мальчугана и обратно. Внезапно у нее вырвался возглас, который она не смогла сдержать. Кровь застыла у нее в жилах, а на лице выступил липкий пот.
Дезире попыталась заговорить с маленьким квартероном, но поначалу не смогла издать ни звука. Услыхав свое имя, мальчик поднял глаза и увидел, что его хозяйка указывает на дверь. Он положил большой, пышный веер и послушно удалился, осторожно ступая босыми ногами по натертому до блеска полу. Дезире же продолжала недвижно сидеть, не сводя взгляда с младенца, и на лице ее был написан испуг.
Вскоре в комнату вошел муж, не замечая Дезире, подошел к столу и начал перебирать лежавшие на нем бумаги.
– Арман, – позвала его молодая женщина голосом, который мог бы сразить его, будь он человеком. Но он не откликнулся. – Арман, – повторила она. Затем встала и, пошатываясь, приблизилась к нему. – Арман, – снова выдохнула она, сжимая его руку, – посмотри на нашего сына. Что это значит? Скажи мне.
Мужчина холодно, но вежливо разжал и отвел стиснувшие его руку пальцы.
– Скажи мне, что это значит! – в отчаянии крикнула Дезире.
– Это значит, – небрежно ответил он, – что ребенок не белый. Это значит, что ты тоже не белая.
Быстрое осознание всего, чем грозило ей это обвинение, придало Дезире непривычную смелость.
– Это ложь, это неправда, я белая! Посмотри на мои волосы, они каштановые, а глаза – серые, Арман, ты же знаешь, что они серые. И кожа у меня светлая! – Женщина схватила мужа за запястье. – Взгляни на мою руку, она белее твоей, Арман! – истерически рассмеялась она.
– Такая же белая, как у Ла-Бланша, – безжалостно возразил тот и вышел, оставив ее вдвоем с сыном.
Когда Дезире смогла держать в руке перо, она отправила мадам Вальмонде полное отчаяния письмо: «Матушка, мне говорят, что я не белая. Арман сказал мне, что я не белая. Ради бога, скажи им, что это неправда. Ты ведь знаешь, что это неправда. Я умру. Я должна умереть. Я не смогу жить, будучи столь несчастной».
Пришедший ответ был столь же краток: «Родная моя Дезире, возвращайся домой, в Вальмонде, к своей матери, которая любит тебя. Приезжай с ребенком».
Получив это письмо, Дезире пошла с ним в кабинет мужа и положила его на стол, за которым сидел Арман. И застыла, точно каменное изваяние: безгласная, белая, неподвижная.
Он молча пробежал послание холодным взглядом. И ничего не сказал.
– Мне уезжать, Арман? – спросила Дезире пронзительным от мучительного предчувствия голосом.
– Да, уезжай.
– Ты хочешь, чтобы я уехала?
– Да, хочу.
Арман считал, что всемогущий Господь поступил с ним жестоко и несправедливо, и ему казалось, что, пронзая сердце своей жены, он в какой-то мере отплачивает Ему тем же. Кроме того, из-за оскорбления, которое Дезире невольно нанесла его дому и его имени, он разлюбил ее.
Женщина отвернулась, словно оглушенная ударом, и медленно побрела к двери, надеясь, что он окликнет ее.
– Прощай, Арман, – простонала она.
Обиньи не ответил. То был последний удар, который он наносил судьбе.
Дезире отправилась на поиски сына. Зандрина расхаживала с ним по сумрачной галерее. Молодая женщина, ничего не объясняя, взяла малыша из рук няни и, спустившись по ступеням, встала под ветви вечнозеленого дуба.
