Мимо меня мягко прошли полуодетые Васька с Вовкой. Они были в одних галифе, босые. Васька ступал внутрь, подворачивая стопы, словно лечил плоскостопие, Вовка шел тоже очень мягко, по-кошачьи, но как-то след в след за ним. Заметив меня, сутуло сидящего на тумбочке, они перешли к нормальному шагу и приосанились.
Васька тихо бросил мне, словно присвистнул:
– Слышь, мы друг друга не видели.
Я миролюбиво кивнул.
– Слышь, у тебя башка сегодня не кружится? – прибавил, задержавшись подле меня, он, очертив указательным пальцем медленный овал перед моим носом.
– Нет, едет, туда, – я глупо показал пальцем в голую лампочку, висящую на стропилах, как удавленник.
Они растворились.
Через несколько минут подо мною, вздохнув, качнулась тумбочка, и тихое невидимое напряжение пробежало по половицам. Будто неподалеку тяжелый состав беззвучно тронулся с места. "Дотрахался", – сказал я сам себе. Но тут со стен посыпалась лаптами побелка, затрещали перекрытия, сорвался со стены огнетушитель, и громко проорав спящей казарме: "Атас!" – я первым выбежал вон.
Это было самое настоящее землетрясение.
Обошлось без жертв, так как строение с нашими "летними квартирами" было щитовым и легким, как воздушный змей. Только огромная длинная орясина стропил, сосновая поперечина обломилась на спящих. Она уперлась ржавой не выдержавшей скобой ровно в мою койку, ровно в плоскую казенную подушку моей постели на втором этаже.
– Да, бывает, и круглым балбесом быть неплохо, все ему как с гуся вода. Два наряда вне очереди, гусь! – сказал, указывая на меня пальцем на утреннем построении под всеобщий нервный гогот, наш университетский офицер.
Гусь не стал обижаться и спорить, так как предстоял государственный экзамен по военной специальности. И оценки, полученные мною, были весьма красноречивы:
подход к начальнику – 5
тактика – 3
знание спец. предмета – 2
надевание противогаза – 3
отход от начальника – 5.
Итоговую четверку, то есть "хорошо", я честно заработал.
Синклиту экзаменаторов была куплена целая сумка спиртного и объемистый туесок съестного.
Вообще-то по логике вещей дубина должна была ухнуть на Ваську.
Но логика на то и логика, что промышляет отдельно от вещей.
И Васька бродил в одиночестве по пустому, залитому солнцем плацу, после этого несовпадения внезапно разбуженной сомнамбулой.
Описывая историю утреннего землетрясения, я окончательно отодвигаю ее от себя, изгоняю путем поглощения, хотя бы для того, чтобы она не поглотила меня самого с потрохами.
Для чистоты жанра воспоминаний (чья чистота назначается лишь мною самим), стоит привести еще одну фразу Васьки, обращенную ко мне, когда через несколько дней после происшествия он с Вовкой прошел мимо меня, стоявшего у злосчастной тумбочки.
Если можно столбенеть, то можно и тумбенеть.
Этой фразой он еще раз прошил меня – точнее, ту мою часть, где обитают: смущение, недоумение и страх.
– Ты вот спрашивал: "Зачем?" А хочешь попробовать?
И, не оставляя места для паузы, сам и ответил. Сразу и определенно:
– Но я знаю, ты не хочешь.
И эта фраза все время продолжает во мне работу, ведет глубокий подкоп под мое прошлое – под его самую неопределенную область. Она и составляет для меня главный сегодняшний интерес.
Достоверно ли это выглядит? Вот что волнует меня больше всего.
Как доказать истинность прошедшего времени, представшего в виде нагромождения аффективных эпизодов?
И вот я в полном молчании, закрыв глаза, восстанавливаю закономерный конец этой истории.
Не итог сюжетного и фабульного равновесия, а настоящий конец – как на пиру Валтасара, когда все едящие прочли первое сияющее слово –
После экзаменов до конца сборов оставалась какая-то неделя, и сам черт был нам не брат. Упавшее на мое ложе, изголовье ложа, стропило было бодро распилено и вынесено к чертовой матери, и продано аборигенам на дрова, водка само собой полилась широкой русской рекой, и письмоноша принес Вовке тощее письмецо, видимо, от сердечного друга. Он помахал им как веером перед Васькиной круглой физиономией. Тот по-кошачьи подобрался, молниеносно выхватил и порвал конверт, точнее, искромсал его в шелуху, в конфетти.
Я это видел, так как тем самым письмоношей был я.
– Пфу, рэпята, – промолвил я, – нэ ната ссооритсаа, – глупо имитируя эстонский акцент.
Я каким-то образом стал тогда их поверенным.
Они перестали меня стесняться. Как общежитской мебели.
– Дай ключ! – сказал он мне.
Я дал. Ключ от каптерки, как у вечного дневального, был у меня.
Пронзительно посмотрев на Вовку, не сходя с россыпей порванного послания, он спокойно сказал:
– Пошли.
– Да иди ты…
Но Васька посмотрел на него так, что тот сделал шаг к нему.
– Постоишь на стрёме, – бросил он мне, и я не смог не подчиниться.
Отчаяние, иллюминированное им, не опознать было невозможно.
Это качество в последние предотъездные дни стало каким-то видимым приложением к его образу, хотя наличествовало в нем и раньше, так как я помню его и до лагерей отчаявшимся человеком, – он перестал чаять, но столь зримо, как сейчас, это не проступало.