Было ясное утро. Во время пути она все время молчала; какие-то странные мысли теснились в голове ее, унося с собою весь тот мир живой жизни, который до сих пор существовал для нее; они как-то расстилали все это перед внутренними очами ее, все становилось ясным, и ей показалось, что теперь она себя понимает. Она поняла, как могла она выйти замуж за того, кто сидел теперь бок о бок с нею, и как она дошла до того, что должна была бежать от собственного своего дома и крова. Но она все же сидела прямо, прямо и спокойно. А взгляд ее был прикован к местности, по которой ехали, точно она желала, чтоб каждая особенность ее навеки запечатлелась в душе ее затем, чтоб потом вспоминать обо всем этом, когда останется одна.
Она видела луг с дубами, уронившими теперь свои листья, воля, еще месяц тому назад желтевшие от прекрасного урожая, лес с маленькими, тощими сосенками, несколько старых, корявых верб. И все, что видела она кругом, точно посылало ей прощальный привет.
Потом началась обширная, пустынная степь со своею коротенькою, сочною травкою, среди которой пятнами расползался низкорослый, выцветший вереск. Тогда ее охватила глубокая, ей самой непонятная грусть. Сюда она, бывало, выйдет и смотрит на край неба, смотрит до самозабвения, когда дома покажется чересчур тяжело и страстно захочется посмотреть куда-нибудь вдаль.
Весь этот вид мог рассказывать о ее мимолетном любовном счастье и в нем было какое-то чувство, когда она вне себя от горя, без сил упала на эту жесткую почву. Взор ее продолжал уноситься вдаль по этой необозримой степи, где часто совсем не видишь ни единого деревца, а те немногие, что изредка попадаются, какие-то жалкие, иссохшие и всегда как-то робко гнутся в ту сторону, куда направил их бичующий ветер, где маленькие, серенькие избушки с торфяной кровлей и с покосившимися трубами одиноко ютятся, точно заблудившиеся путники, или же вытягиваются длинным, меланхолическим рядом одна подле другой, а подле изб многочисленные ветряные мельницы, серые или грязновато-красные, распростёрли свои большие крылья, где, стоя у одной маленькой церкви, можно разглядеть другую, так как ничто не мешает кругозору. А когда они поднялись на холмик, где вид расширяется, где прямо под ногами синеет пролив, а волны шаловливыми барашками разбегаются по нем, где белые паруса плавно скользят по синей воде, а яркие солнечные лучи заливают светом противоположный берег, и сквозь легкую дымку утреннего тумана издали виден Кольмар, — она еще раз обернулась и долгим, долгим взглядом проводила все, что могла разглядеть на Эланде. Теперь ей вспомнилось, какой здесь иногда летом бывает прозрачный и чистый воздух, какими яркими, лучезарными лучами солнышко иногда освещает все вокруг, далеко, далеко, все, что может обнять глаз. Вспомнив, она готова была заплакать.
Но вдруг экипаж остановился, и путешествие кончилось.
Когда она вышла и стала прощаться с мужем, она так ласково пожала ему руку, что он после вспомнил, как это его тогда изумило.
Она сидела на маленьком пароходе, который быстро несся прямо через пролив. Она видела, как город становился все яснее и яснее, различила церковь, имеющую форму ратуши, замок с валами, и наполовину разрушенными башнями, лазарет с его сдавленным фасадом, длинный ряд светло-желтых магазинов с их точно скучающим видом и, наконец, когда они завернули в самую гавань, она заметила лодку у лодки около самой набережной, а в лодках стариков, баб, парней и ребят, продающих рыбу, которую они вытаскивали из бочек или просто со дна лодки; паруса на лодках свободно мотались из стороны в сторону по прихоти легкого утреннего ветерка, а сами лодки носом царапались о толстые каменные глыбы набережной. На берегу толпился народ, дамы, делающие покупки, фланирующие молодые люди, собаки, которые повсюду носились, обнюхивая что-то, служанки, женщины, рабочие и ломовые извозчики.
Эмма была неспокойна. Почва точно горела под ногами. Вечером уходил любекский пароход, а до тех пор она все сидела у старой тетки. Узелок платья, взятый с собою, она оставила на пристани в лавке.
Когда настал вечер, она вышла. Она сказала, что хочет взглянуть на пароход. Ждали его в семь часов, но он пришел только в четверть девятого. Эмма прошмыгнула на судно и осталась под палубой, пока не услышала лязга цепей, когда стали отчаливать, звука свистка, и глухой, потрескивающий шум машины, только что пущенной в ход.
Тогда она вышла на палубу и прислонилась к борту. Долго она стояла в сумерках, глядя вдаль на море, расстилавшееся перед нею, где одинокою светлою точкою сиял маяк южного мыса. Она свободно вздохнула и в темноте ночной простилась со всею тою жизнью, которую она теперь покидала, и чувствовала, что грядущий день принесет ей новую жизнь, может быть, не такую покойную, но светлую, сильную и богатую, жизнь, которою она может жить, жизнь, которая вернет ей то, что отняла прежняя.