Успокоившись немного» Эмма принялась рассказывать, сначала отрывисто и горячо, потом спокойнее. И чем больше она говорила, тем легче становилось у ней на душе. Точно у нее явилась опора, и все как-будто теперь стало ясным для нее, понятным, страшно понятным, так думалось ей. И когда подруга ушла, она стала так спокойна, как давно уже не бывало. Но она поняла, что поступила несправедливо, оттолкнув от себя Канута. Ведь всегда наши собственные недостатки учат нас относиться снисходительно к чужим. Теперь ей представился прекрасный случай вдуматься, каково сожительствовать с кем-нибудь без любви. Что Канут сделал? Он только, будучи вполне свободным, опрометчиво завел связь, от которой он потом во что бы то ни стало хотел отделаться.
А она сама что сделала? Она холодно и обдуманно, несмотря на свою любовь к Кануту, сначала оттолкнула его от себя, а потом, хотя она еще любила его, вышла замуж за другого, с которым теперь и сожительствует; она законная жена этого человека, тогда как все мысли ее вертятся около Канута. Она есть его хлеб, управляет его делом, она богата, все почитают и уважают ее. И как ни возмущалась гордость ее, а пришлось самой себе сознаться, что она
Даже если он простит ее, она не согласится на эго. Никогда.
После этого она еще меньше прежнего стала разговаривать с мужем. Но время шло и в спутанных мыслях ее назревало решение. Вся тревога ее скопилась, как призыв о помощи, и помощь была уже не за горами. Она сделалась достижимой для нее и уже не представлялась ей чем-то таким, чего даже представить невозможно. Она хотела уйти от всего, уйти прочь. Она только не знала, как взяться за это, как сделать это возможным. Когда она приходила в церковь, тревога ее иногда умолкала, и она склоняла голову при мысли о словах, слышанных от священника в то воскресенье, которое представлялось ей таким далеким, далеким прошлым. Но она не могла совсем успокоиться на этой мысли. В ней зарождалось упорство, по ее мнению, содержавшее в себе зародыш чего-то хорошего. Смириться, может быть, подчас и хорошо и справедливо, но иногда в смирении скрывается смерть или даже хуже смерти.
А этому она не хотела покориться. Это зло наложено на нее не Богом. Она сама его на себя накликала. Она рвалась прочь, прочь отсюда. В голове ее медленно зародился план. Но она никому не доверялась. Да и разве нашелся бы кто-нибудь, кто не отсоветовал бы ей? Она молчала и, идя как-то вечером одна по полям, где не поднималось вверх ни единое деревцо, где низкие, каменные стены заграждали нивы, и где за стеною беспредельно широко раскинулась сухая обширная степь, — она, вдруг почувствовала себя сильной, сознавая, что она одна только знает об этом и что никто, никто даже и не подозревает ее мыслей. И ей показалось, что в молчании скрыта вся сила ее.
Месяцы шли своим чередом, а она все точно ждала чего-то. Потом, как-то в сентябре вечером завернул первый мороз, но он тотчас же прошел, и на другой день воздух опять стал теплым, как и раньше.
Тогда она испугалась. Зима, долгая зима. Она знала, что ей не перенести зимы, и с трепещущим сердцем она поняла, что час настал.
Однажды утром она сказала мужу, что хочет идти к тетке. Кстати, она, пожалуй, справится о деньгах, которые посулил ей в приданое дядя, но которых они еще не получили. Что-то около тысячи крон. Муж немного опешил, но ничего не сказал. Разумеется, она может идти.
Она двинулась в путь, выбрала себе кратчайшую тропинку по полям, так что до тетки стало не больше полумили.
Сентябрьское солнышко свежо и ясно сверкающими лучами озаряло сухую, бурую почву; вереск покрылся полуотцветшими цветами, среди которых кое-где еще выглядывали запоздалые свежие цветы, а на полях рожь была уже сжата. Там и сям прошел уже плуг и разрыхлил чернозем для озимого посева нового года.
Эмма тихо и спокойно шла вперед. Иногда она останавливалась, чтобы перевести дыхание, когда ей приходило на ум, за каким делом она шла. Эти деньги, за которыми шла она теперь, и послужат ей средством к спасению. Это ее деньги, по честности и справедливости ее. Она имела право взять их, чтобы сделаться свободной. Иногда она смотрела вдаль, в сторону моря, где синий пояс окаймлял извилистый берег. Тогда она чувствовала, как что-то теплое приливало к груди, сжимало сердце, и глаза застилались слезами.