Когда она подошла к зеркалу, чтобы причесаться, она увидала на одной стороне шеи большое бледно-красное пятно. Она густо вспыхнула и с беспокойством стала застегивать платье до самого ворота. И она долго простояла перед зеркалом, борясь со всеми теми мыслями, что возникали и пропадали в ее душе.
Она его жена? Она честная? Она?!...
Когда она вошла в кухню, ей показалось, что прислуга как-то оскорбительно глядит на нее. Она вышла из дому, взглянула на скотный двор, посмотрела на сад, картофельное поле, кусты крыжовника, на капусту, прошла за ворота и бросила взгляд вдоль сельской улицы, где строения вытянулись длинной, однообразной лентой, все с красными стенами и сероватыми воротами, точь в точь, как дома. Напротив, на холмике кружилась ветряная мельница. Большие крылья описывали большую, медленную окружность. Мучительное воспоминание проснулось в ней, и она не могла отвести глаз от крыльев мельницы. Машинально она следила глазами то за одним крылом, то за другим. Вот сейчас оно высоко, высоко взлетало на воздух, теперь медленно поворачивает книзу, теперь почти касается самой земли.
Чудилось ей, что она у чужих, где ей не по себе, и она равнодушным взглядом обводила все это, до чего ей не была ровно никакого дела.
В то же утро, немного попозже, пришли свадебные гости, и пиршество продолжалось.
Воспоминание об этом дне была для нее крайне мучительно, и она боялась его.
Эмма себя не понимала. Она снова стала думать о Кануте. О Кануте, которого она давно уже считала умершим для себя. О Кануте, которого она забыла, которого она оттолкнула. Она думала о нем, она грезила о нем. Однажды ей приснилось, что его голова лежит рядом с нею на подушке, и ей пришлось закусить одеяло, чтобы не вскрикнуть, когда проснувшись, она увидала, что это другой.
Канут вдруг снова ожил для нее. За что бы она ни принялась, всюду он чудился ей, малейший пустяк напоминал ей о нем, когда она шла куда-нибудь, ей казалось вполне возможным увидеть следы его ног. Она не тосковала по нем, и ни за что на свете не захотела бы снова встретиться с ним. Но самые сокровенные мысли ее принадлежали ему и, когда она раздумывала о своем браке, какая-то щемящая душу тоска говорила ей, что она его обокрала.
Стина из Вестергорда, бывшая подружкой ее на свадьбе и сделавшаяся ее единственным, истинным другом еще с тех пор, как они обе вместе ходили к священнику, однажды пришла навестить ее. Тогда Эмма была уже замужем целый месяц.
Стина была веселый ребенок, шалунья и проказница, жива и проворна, как котенок, и резва, как щебечущая пташка. Она увела Эмму с собой в светелку и там началась задушевная беседа.
Стина сказала, что очень, должно быть, чудно быть замужем. Она обняла подругу, поцеловала ее, и кружилась с нею до тех пор, пока у Эммы не занялось дыхание.
— Ну, как ты себя чувствуешь теперь? Как ты себя чувствуешь? Расскажи мне, каково быть замужем. Каково тебе? Скажи. Очень, должно быть, чудно?
Наружность Эммы была невозмутимо спокойна и она ответила только:
— О-о! придет срок, успеешь сама узнать.
— А, так ты думаешь, я не знаю? Так я, видишь ли, могу великолепно себе это представить. Когда я была невестой Ионссона, так, знаешь ли, когда он, бывало, придет, и я его увижу, что то странно как-то ёкнет в груди моей, и ничего мне не остается, только глядеть в сторонку. А когда он потом, бывало, придет и обнимет меня, так я прямо таки чувствую, как вся кровь моя остановится у самого сердца... вот тут как раз... — Она коснулась известного пункта на своем лифе.
— И когда ему потом захочется поцеловать меня, я не могу противиться ему, как бы ни желала этого, и он, бывало, так целует меня, что я готова прыгать и плясать. Так я рада. Ну, теперь конец этому. Хо-хо-да-да! Он мне изменил, урод этакий, а теперь он женат на своем сокровище. Да что мне-то до этого? Подожди-ка, будет и на моей улице праздник.
— Что, ты опять завела себе жениха? — сказала Эмма и улыбнулась.
— Опять?
Лицо ее приняло обиженное выражение.
— Да, так моя ли в том вина? Разве я покончила с ним? Неужели же мне всю жизнь ходить отшельницей по его милости. Нет, покорно благодарю.
Она сняла шарфик и провела пальцами по волосам.
— Но, скажи, что с тобой, Эмма? О чем ты задумалась? Ведь, у тебя вид такой, точно ужасное горе обрушилось на тебя. Что случилось? Скажи же мне. Я никому на всем свете не скажу ни слова
Эмма стала серьезна. Она не могла дольше владеть собой; ей надо было поговорить с кем-нибудь, кто мог бы ее выслушать. Она , знала, что другая, собственно говоря, и не поймет ее, но она не могла ничего поделать. С трудом, глухо, но ясно, она произнесла:
— Я безгранично несчастна. Ты не знаешь. Ты не можешь знать этого.
И, рыдая, она упала головой на стол. Другая встала, подошла к ней и заговорила бессвязно и добродушно, как ребенок, желающий утешить взрослого.
— Маленькая моя, милая моя Эмма, скажи мне, что с тобой?