А теперь?! Нет!.. Она не могла снова увидеть его. Та картина счастия, до которой она домечталась, сидя длинными, теплыми летними вечерами перед окном, глядя на богатую красками однообразную степь с полями, засеянными пшеницей, с сухою травою, со скорченным кустарником и вереском, с высокими ветряными мельницами, стоящими в ряд, и засматриваясь на безбрежнее синее море, свободно и вольно, шумевшее вокруг; то счастье, до которого она додумалась, сидя зимним вечером одна одинешенька в избе, уставясь глазами в огонь на очаге и прислушиваясь к завыванию вьюги в трубе — эта картина так въелась ей в душу, что она не могла уже вообразить иного счастья. Она никогда не поверит в другое счастье. Никогда. Она могла обойтись вовсе без него, но если ей суждено получить счастье, она хотела владеть им сполна
После этого она не могла любить Канута.
Она обдумывала это с мучительною точностью, терзавшею ей грудь. Пройдут дни и годы, и горе убьет ее. Но она не может дать ему иного ответа.
Она вошла к себе и машинально легла с письмом под подушкой. Она лежала в комнате на чердаке и одна из служанок, которая спала с нею в одной комнате, уже громко и ровно всхрапывала. Эмма не могла спать. Она нетерпеливо вертелась на кровати и холодный пот покрыл все ее члены. Она встала и босыми ногами принялась ходить взад и вперед по комнате, пока все тело ее не стало мерзнуть. Тогда она закуталась в шаль, взяла в руки свечу и тихо стала спускаться по лестнице.
Внизу в избе никто не спал. Она сняла ключ, который лежал над дверною рамою, тихо перевернула его в замке и вошла.
Затем она вынула почтовую бумагу, положила ее на стол и написала.
«Лучше пусть все останется так, как есть. Я не могу ответить иначе. Между нами все кончено, и теперь прощай.
Эмма».
Затем она запечатала письмо, надписала адрес, взяла его с собой и со свечою в руке отправилась той же дорогой.
Никто не слыхал ее и, очутившись снова в кровати, она тяжело заснула и увидала во сне, что какие-то невидимые руки уносят ее по воздуху куда-то далеко, далеко за горы и леса. Она содрогнулась от ужаса и притаила дыхание; вдруг она почувствовала себя без опоры, упала и, дрожа от страха, с криком проснулась.
Рассвело. Другая девушка только что встала.
— Что случилось?
— Мне только приснилось что-то.
Она опять закрыла глаза и вся съежилась в постели. Она боялась бесконечного рабочего дня, за который ей не предвиделось ни единого часа праздничного отдыха.
Псалом прозвучал, священник стоял перед алтарем и сухим, однообразным голосом читал слова текста:
„Придите ко мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас; возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим; ибо иго Мое благо и бремя Мое легко».
Эмма сидела на одной из скамеек, посредине, рядом с теткой и слушала слова священника. Прежде случалось, что она. сидя в церкви, раздумывала о постороннем, а после знакомства с Канутом какие-то странные мысли всегда бродили у нее в голове, когда она была там. Ей казалось, что ей не надо всего этого, чтобы прожить свою жизнь и умереть в положенный час своею смертью. Иногда она оставалась дома, так как ничего ей не надо было, пока она была счастлива.
Но сегодня она воспринимала все иначе. С каким-то горьким сладострастием она упивалась каждым словом священника про то иго, что налагается жизнью на каждого человека.
«Ибо все вы знаете, слушатели мои, вы знаете из ежедневного и ежечасного опыта, что тот мир, в котором мы все в грехе рождаемся, где жизнь проводим в грехах, и от которого мы всею душою и всеми силами должны отрешиться, этот мир — вовсе не храм радости. Это юдоль печали. Не даром же священное писание применяет это выражение. Но, слушатели мои, иго бывает двух родов. Ибо все мы рабы под игом. Но одно иго от мира сего, и про тех, кто служит миру, про тех Господь отнюдь и не говорит, что иго их благо и бремя их легко. Ибо им уготовано то место, где плач не умолкает и огонь не угасает.
«Но, друзья мои, есть и другое иго, и от того, кто добровольно возьмет его на себя, отнимется то иго, что от мира сего. И он будет свободен. Ибо то иго, которое он несет на себе, взято им по доброй воле и иго сие от Господа нашего, Иисуса Христа. Про это-то иго Господь и говорит: Иго Мое благо и бремя Мое легко».
Слова проникали ей в душу, как хлебные зерна в только что вспаханную, плодородную землю. Разве не иго она взяла на себя? Но было ли то иго Христа, о котором говорил священник? Разве же это не самое горькое, самое тяжелое из всего пережитого ею?
С напряженным вниманием она слушала дальше.