О Иоанне Эрсоне многое можно было сказать. Люди говорили, что с азбукой он несколько знаком, но что «Отче Наш» он вовсе не знает, много носилось всевозможных слухов о том, как он соблазнял девушек, забивал животных до полусмерти, и как скупо он отмерял рожь для вспомоществования бедным, когда ему приходилось этим заниматься. Какие-то люди утверждали, что он по истечении срока аренды велел снести их избушку и выгнал их из дому, так что жена арендатора, лежавшая в родах, принуждена была родить на улице. А бедняки еще добавляли, что крестьянин для бедных все равно, что волк. Если он может с них что-нибудь собрать, так не задумается. Никто и не поверит, какие они могут быть изверги.
Факт оставался на лицо, что окрестные жители терпеть не могли Иоанна Эрсона. Он был не глупый человек, но жесток и ладит с ним было не легко. К счастью, он не пил. Но и тут люди говорили, что потому только он и не пьет, что душа не лежит к веселью.
Но как бы то ни было, а он собрался жениться на Эмме Персон, она приняла его предложение, и, в одно прекрасное утро, он с поезжанами прикатил из соседнего села, где жил, чтобы справить свою свадьбу у Ольсонов, которые заменяли Эмме родителей и сами хотели сыграть свадьбу.
Пили и ели, невеста вышла в короне и в венке из мирт, а белая фата была слегка прикреплена к гладко и туго собранным волосам. Глаза ее что-то покраснели, и лицо было бледное, но это не имело значения. Невесты почти всегда такие, говорила мадам Ольсон, а кому же и знать, как не ей, опытному и старому человеку. Уж красива-то невеста была несомненно — это верно, широка в бедрах и тонка в талии, со здоровой и пышной грудью и с маленькими, необыкновенно маленькими ножками, спрятанными в изящных городских ботинках из лакированной кожи и на резинках. Жених засматривался на нее и сказал кому-то из близ стоящих остроту, при чем его плутоватые глазки сверкнули, а рот раздвинулся широкой улыбкой.
И двинулся поезд вверх по церковному пригорку в церковь, а колокола гудели и заунывные звуки органа далеко разносились под церковные своды. Когда жених у алтаря взял руку невесты, она вздрогнула, как от удара. А когда она сказала «да», она произнесла это слово с таким взглядом, что священник опустил глаза, точно устыдившись, что венчает их. Но она держалась прямо и гордо, и всяк в церкви мог ясно слышать, как она ответила «да». Не могло быть сомнения в том, повенчана ли она, потом благословили их, молодая чета наклонила головы, старушки плакали, а старички откашливались. А когда кончился псалом, все ушли опять домой, и там задали большой пир, который длился до ночи. Под вечер завели хоровод и сняли с нее корону, и корона эта досталась Стине из Вестергорда, той девушке, что была так весела и всю жизнь носилась, как ураган, так бывало во во время конфирмации, так было и теперь, когда она играла в любовь с парнями. Когда корону сняли, Иоанн взял свою невесту и посадил ее в экипаж. Он выпил и водки и вина, он был весел и пел.
Так они и уехали со двора все проводили их криком ура, Калле выстрелил из пистолета, все махали шляпами, а дворовый пес опустил хвост и завыл.
Люди сказали, что это дурное предзнаменование. Это к покойнику. Но когда экипаж выехал на проселочную дорогу в темноту, невеста закрыла лицо обеими руками и зарыдала, но не могла проронить ни единой слезинки.
Теперь Эмма была замужем, и никто не замечал, что не все так, как должно, и как люди ни старались выведать что-нибудь, Эмма никому не рассказывала, каково ей живется, и всегда уклончиво отвечала всем, кто пускался в расспросы.
Ей жилось хорошо, в этом не могло быть сомнения. Только муж ее иногда недоумевал, о чем это она постоянно задумывается. Он иногда почти боялся этой женщины, молча и спокойно повиновавшейся ему во всем, так как он чутьем догадывался, что у нее есть своя собственная воля и что как только проснется эта воля, она окажется гораздо сильнее его собственной.
Ясно, что сначала у Эммы было очень много хлопот и забот. А непрерывная работа развлекает мысли. Но среди всех забот, что за день заполняли все ее время, она постоянно испытывала какую-то все возрастающую горесть. Эту горесть можно было заглушить, отодвинуть, забыть про нее, но она упрямо возвращалась. И возвращалась она уже сильнее прежнего и разрасталась в какую-то тревогу, преследовавшую и томившую ее, и тревога эта становилась настоящим бичом. Она все время поддерживала ее душевную энергию и не давала ей возможности свыкнуться и срастись с тою жизнью, какую она вела. Одно страшное воспоминание преследовала ее.
В первое же утро, когда муж ушел, а она уже встала, она долго, долго просидела неподвижно на краю кровати, и румянец жгучего стыда заливал ей щеки. Она взглянула на свои члены и оделась с лихорадочною поспешностью. У ней явилось непреодолимое желание скрыть свое поруганное тело, скрыть его от собственных глаз, чтобы они и не видали того позора, о котором знала только она, одна она и больше никто. Ведь, все другие считали законную жену этого человека за честную женщину.