А священник говорил о небе. «Почему же иго Христа благо, а бремя Его легко? Прежде всего потому, что это это иго Христа, что иго это возлагается на наши плечи Его кроткою рукою. Но благим и легким оно всегда было и будет потому уже, что муки, вынесенные нами здесь, ничто в сравнении с радостью, ожидающей нас впоследствии там, на небе. Упираясь, как дети, против воли отца, мы, может быть ропщем на это иго и в безумии своем жалуемся на страдания, которые, однако, ничтожны, ибо они открывают нам доступ в блаженную страну, где исчезает всякое горе и умолкают все жалобы при звуках арфы вечной радости. Блаженны те, кто не устает, блаженны те, кто с покорностью и со смирением несет не иго мира сего, а то иго, которое возложено на него Господом. Блаженны те, кого Господь застанет бодрствующим, когда придет. Блаженны во веки. Аминь».
Вздох облегчения пронесся по всему приходу, послышался шум от всех этих людей, которые теперь ради удобства разом переменили место, звуки прочищаемых носов и не громких перешептываний. Там и сям виднелось лицо, украдкой выглядывавшее из-за носового платка или руки и рассматривавшее с любопытством всю эту массу наклоненных голов. А сверху, с кафедры, опять раздался голос священника, глухой, сухой, измененный и равнодушный, так что его с трудом можно было узнать.
— Славим Тя, Господи, и благословляем во веки веков.
Благодарственные слова эти были произнесены таким тоном точно все обрадовались, что дошли, наконец, и до этого. Но для Эммы все то, что говорилось потом, о Слове и о Святых Таинствах, о короле и о родственниках королевского дома, о государственном управлении и о Божьем Промысле, формула обручения, об усопших по воле Божьей, «Отче наш», псалом и «Благослови нас, Господи», — все это для нее не имело никакого значения.
Всею силою души она уцепилась за одну мысль: было-ли то иго, что она взяла на себя, от Бога или же нет? И с чувством какого-то оцепеняющего мира она дала мыслям своим успокоиться в сознании, что она затем и родилась на свет, чтобы страдать, и что придет время, когда и для нее откроются врата рая, и она вкусит блаженство, вечное блаженство. Она в какой-то полудремоте с легким содроганием все снова и снова повторяла это слово. И в мыслях ее восстало все ее однообразное детство, надежда на достижение того счастия, которое она теперь с мучительным самообладанием силилась называть счастьем мира сего, ей грезилось пустынная степь, где она лежала в слезах в тот первый, ужасный вечер, рисовалась безотрадная жизнь, ожидающая ее в будущем, где ни единый день радости уже не сменит вечные будни, и, желая, чтобы звуки органа убаюкали ее, она закрывала глаза и слышала, как таяли тревожные крики сердца о счастье в мечте о каком-то неопределенном блаженстве, сиявшем перед нею так же, как красноватые отблески заката дрожать на короткой траве и на густом вереске однообразной степи.
Когда служба кончилась, она пошла за теткой домой, помогла ей во всех домашних делах и, когда настал вечер, она заснула, устав работать, устав думать и бессознательно радуясь, что она нашла, наконец, хоть слабый свет в темноте, лишенной ясного дневного солнца.
Тетка, как и все другие, конечно, отлично знала о прошлом романе Канута и, будь Эмма в этом случае похожа на других девушек ее среды, она давным давно коснулась бы этого вопроса и постаралась-бы уговорить ее. Она про себя думала, что прошлого уже не воротишь, что изменить случившееся невозможно, а если девушка не хочет любить его таким, каков он есть, так и не надо. Не требовать же, чтобы весь мир вдруг наполнился мужчинами — ангелами в угоду какой-то девчонке. Но так как она знала про пришедшее из Америки письмо и после того ни разу не видала девушки веселой и не слышала от нее ни единого лишнего слова, кроме самого необходимого, ее честное и благоразумное сердце крестьянки распалилось гневом, и в один прекрасный день она обратилась вдруг к Эмме с вопросом, что с ней такое случилось.
Тетка была маленькая и тщедушная и у ней были крошечные, серые, умные глазки, которые, когда следовало, зорко умели все подметить. Теперь же все ее маленькое тело возмутилось.
— Что с тобой приключилось такое, дитя? Скажи-же, ради Бога, что с тобой попритчилось? Виданное-ли дело ходить изо дня в день и вешать нос, как ты?
Эмма ничего не ответила, а вместо этого только уселась как можно дальше от тетки.
— Что с тобой приключилось такое, дитя? Беда что-ли какая-нибудь случилась? .
— Беда тут как тут, когда ее меньше всего ожидаешь.
— Что нибудь с Канутом? Уж не захворал-ли он? Ты ни слова не говорила об этом.
Эмма подняла глаза.
— Да, пожалуй, лучше за одно уж сказать вам, тетя. Между нами все кончено, и этого уж никогда не поправить.
Мадам Ольсон заметила, что ей надо сначала действовать осмотрительно. Тут строгостью ничего не поделаешь.
— Ты, надо полагать, услышала что-нибудь про ребенка и про все это, — сказала она немного низким, но спокойным голосом.
Эмма кивнула.
— Не говорите об этом, — запальчиво сказала она, — я все знаю. Мне не втерпежь больше думать об этом.