Прочитаем «Онегина» вместе полностью

НИ красотой сестры своей, НИ свежестью ее румяной НЕ привлекла б она очей. ...Она ласкаться НЕ умела К отцу, НИ к матери своей; Дитя сама, в толпе детей Играть и прыгать НЕ хотела...

(Выделено мною. - Н. Д.)

И дальше: «ее изнеженные пальцы НЕ знали игл», «узором шелковым она НЕ оживляла полотна», «куклы... Татьяна в руки НЕ брала», «в горелки НЕ играла»...

Пушкин рассказывает не столько о том, какой была Татьяна, сколько о том, какой она не была: она не была обычной. Если «все в Ольге... но любой роман возьми­те» и т. д., то в Татьяне все свое, все необычное, не похо­жа она ни на девиц из романов, ни на ту Дуню, что «раз­ливает чай» и пищит: «Приди в чертог ко мне златой!», ни на свою сестрицу Ольгу и ее подруг.

...страшные рассказы Зимою в темноте ночей Пленяли больше сердце ей. ...Она любила на балконе Предупреждать зари восход... ...Ей рано нравились романы... -

вот и все, что мы пока знаем о привычках, вкусах, инте­ресах Татьяны. Этого, казалось бы, совсем мало, но Пуш­кин пишет о ней очень серьезно, без улыбки, как о Лен­ском, без сожаления, как об Онегине, - и это настраива­ет нас на уважение к героине.

Но как только Пушкин переходит к родителям Тать­яны и Ольги, возникает усмешка:

Отец ее был добрый малый, В прошедшем веке запоздалый; Но в книгах не видал вреда; Он, не читая никогда, Их почитал пустой игрушкой...

Убийственная строчка: «в прошедшем веке запозда­лый»! Достойный сосед дядюшки Онегина, единственным чтением которого был «календарь осьмого года» (а дей­ствие происходит в1821-м!).

Вся история матери Татьяны и Ольги, описанная Пушкиным подробно, хотя и коротко, грустна именно потому, что обыкновенна. Была романтическая деви­ца, «писывала кровью она в альбомы нежных дев»... Не «писала» - писать можно и один раз, - а «писывала», то есть не раз, значит, проделывала это романтическое дей­ствие; «звала Полиною Прасковью... корсет носила очень узкий», а книг не читала: слышала о модном тог­да английском писателе Ричардсоне и его герое Гран- дисоне от своей московской кузины! И влюблена была очень возвышенно в романтического юношу, который на самом деле

...был славный франт, Игрок и гвардии сержант.

Невольно вспоминается Ленский с его неземной лю­бовью к такому земному созданию! Мать Татьяны и Оль­ги быстро преодолела свою любовь к «Грандисону»: ее выдали замуж за другого, а она «привыкла и довольна стала». Может, и любовь Ленского так же быстротечна?

Привычка свыше нам дана: Замена счастию она, -

грустно замечает Пушкин. К сожалению, это правда. Привычка определяет многое в жизни человека, иногда лишая его жизнь всяких духовных интересов, поисков, страстей... Так и Ларина силой привычки превратилась из возвышенного создания в чрезвычайно практиче­скую - чтоб не сказать низменную - особу:

Она езжала по работам, Солила на зиму грибы, Вела расходы, брила лбы...

Обыкновенная барышня стала обыкновенной бары­ней - вполне закономерное превращение! И дочь ее Оль­га спокойно может повторить путь своей маменьки. А вот дочь Татьяна - та не сможет, мы уже почувствова­ли это, хотя знаем о Татьяне совсем мало.

Пушкин грустно и насмешливо смотрит на стари­ков Лариных: они ведь добрые, в сущности, люди, а как тускло и мелко живут! «Привычки милой старины», цар­ствующие в доме Лариных, приятны поэту:

У них на масленице жирной Водились русские блины; Два раза в год они говели; Любили круглые качели, Подблюдны песни, хоровод...

Но эта размеренная, спокойная жизнь по раз навсег­да установленным традициям не освящена мыслью, де­лом; она бесполезна и потому страшна. А ведь отец Тать­яны Дмитрий Ларин тоже не всегда был «простым и доб­рым барином»: в молодости он участвовал в русско-ту- рецкой войне, заслужил чин бригадира и медаль за взя­тие Очакова - об этой медали вспоминает Ленский, по­сетив могилу старого Ларина.

Куда же все-таки уходят поиски, метания, стрем­ления молодости, когда приближается старость? И не­ужели неизбежно вот это превращение юного, страст­ного, деятельного человека в слишком уж спокойного, медлительно доживающего свой век обывателя? Неуже­ли привычка сильнее всех бурных сил, живущих в чело­веческой душе?

Ученик и последователь Пушкина Николай Васи­льевич Гоголь написал в шестой главе «Мертвых душ», в ужасе остановившись перед обратившимся в «прореху на человечестве» Плюшкиным: «Забирайте же с собою в путь, выходя из мягких юношеских лет в суровое оже­сточающее мужество, забирайте с собою все человеческие движения, не оставляйте их на дороге, не подымете по­том! Грозна, страшна грядущая впереди старость, и ни­чего не отдает назад и обратно!»

Нет, нельзя поддаваться привычке, надо нести с со­бой в зрелые и старые годы бодрость и дух молодости - об этом невозможно не думать, читая о судьбе отца и матери Татьяны.

Кладбище, на котором похоронен Дмитрий Ларин, естественно, вызывает у Ленского грустные размышле­ния. И вот тут впервые на всем протяжении главы перед читателем открыто появляется сам Пушкин. Сначала он как будто подхватывает грустные мысли Ленского: