Я собиралась признаться в своем увольнении из лаборатории на Новый год, который планировала встретить у родителей. Мама обещала запечь индейку, брат — представить мне свою девушку, а папа намеревался быть просто папой и любить нас всех.
— Правда поедешь? — спросил Федя накануне моего отъезда. Мы в тот день выбрались в центр города, чтобы прогуляться по украшенным к празднику улицам и выпить горячего шоколада.
— Я купила билеты, — ответила я, как будто это что-то доказывало. Как будто я не могла их сдать, как делала несколько раз до этого. Он, конечно, об этом не знал, но с каждым днем он все лучше и лучше узнавал меня, и в его глазах я становилась все более и более предсказуемой.
— Я собираюсь приехать завтра на вокзал.
— Это еще зачем? — вздрогнула я.
— Как зачем? Тебя проводить.
— Поезд отбывает рано утром.
— Я уже не сплю в это время.
— Нет, правда, не стоит. Это лишнее.
— Но я хочу, — настаивал Федя.
— А я нет.
— Почему?
— Вдруг я передумаю и окажется, что ты зря приехал на вокзал.
— А это возможно?
Он не удивлялся, просто уточнял, как уточняют время или место встречи. Но я не знала, что будет завтра. Не знала, смогу ли себя перебороть. Не знала, как объяснить родителям свой поступок. Не знала, имело ли хоть что-то из того, что мне было важно, смысл. Не знала, как себе помочь и как выбраться из этого порочного круга. Я вообще ничего не знала и не хотела узнавать.
В конце той нашей прогулки я сказала:
— Не приезжай. Пожалуйста, не надо.
Произнося эти слова, я почувствовала, как все порчу. Как начинаю притворяться. Боюсь показаться странной. Сломленной. Печальной и отчаявшейся неудачницей, не способной ни на один смелый поступок. Я подумала: «Вот теперь-то он все поймет». Что все шутки, все выдуманные мной истории родились на свет не на потеху окружающим, а чтобы заглушить мой страх облажаться, не понравиться, оказаться не той, кого хотят видеть. Не веселая, с по-хорошему странным чувством юмора душа компании. А — замкнутая, с развившимся тревожным расстройством, одиночка.
Я не просто сказала. Я попросила его не приезжать. Жалобным, почти скулящим тоном, как затравленная сторонящаяся людей изголодавшаяся собака. Но он все равно приехал. Прибыл на вокзал ровно за полчаса до отбытия поезда и нашел меня в зале ожидания. Я сидела, вцепившись в дорожную сумку, и плакала. Тихо, чтобы никого не смущать. Ни сидящих рядом. Ни проходящих мимо. Почти у всех, кого я видела, были счастливые лица. Они ехали в другие города. К тем, кто их ждет. В места, где им будет тепло, несмотря на пронзительную зимнюю стужу. Я вроде как ничем от них не отличалась и в то же время отличалась буквально всем.
— Позавтракаем в твоем любимом кафе? — предложил Федя, когда время посадки на поезд прошло.
Все полчаса, что он сидел рядом, я молчала, а он ни о чем не спрашивал. Не знаю, как и когда, но он все понял. Возможно, даже раньше меня.
Скормив родителям и брату очередную ложь про аврал на работе и незапланированные рабочие дни, я испугалась, что это навсегда. Что ко мне не вернется моя храбрость. И я больше не буду решительной и непоколебимой. Кто-то или что-то обрекло меня на вечные сомнения, и в этих лабиринтах неуверенности в себе я пропетляю всю оставшуюся жизнь.
В итоге Новый год я встретила с Федей и его семьей. Они решили, что я его девушка, и мы не стали их разубеждать. Это притворство казалось правильным, потому что самую малость, но оно было во благо. Мама с красивым именем Катерина и папа с такой же формой бровей, как у сына, все еще пытались осмыслить произошедшее с Диной. Со мной они вели себя приветливо, но настороженно. И все же было заметно, как расслабились родительские плечи и каким размеренным стало их дыхание, когда они поняли, что Федя в порядке. Не страдает, живет дальше. И это все не на словах, а на самом настоящем деле.
В их семье была одна интересная традиция. Вместо привычного обмена подарками, после боя курантов они обращались друг к другу с заготовленной заранее (а может, импровизированной) речью. Мне это показалось милым, и я решила поучаствовать. Когда Федя и его родители закончили говорить, я приподнялась с места — по привычке, потому что шесть дней в неделю читала лекции, стоя за преподавательской трибуной — и обратилась к людям, которые приютили меня в новогоднюю ночь.