Я слушала размеренную, спокойную, льющуюся, как ручеек речь старичка, наслаждалась старыми речевыми оборотами, и отчаянно пыталась вспомнить, где же я его видела. Что значит «в Ленинград едете? И где я, собственно, нахожусь? Нет, то, что мой собеседник назвал Питер Ленинградом, меня ничуть не удивило — так делают многие пожилые люди, для них это название намного привычнее, чем "Петербург». Но сколько же лет дедушке, если он застал крупнейшее наводнение в Ленинграде в 1924 году, случившееся сто лет назад, и в это время был уже взрослым женившимся человеком? Горец-долгожитель он, что ли? Да нет, на горца явно не смахивает.
Тут я замерла, словно вкопанная: пожилой мужчина, завязавший со мной непринужденную беседу, вовсе не был таким уж старым. За шестьдесят ему, конечно, не молод, только древним старцем его никак не назовешь: спина прямая, не сутулая, лицо ясное, симпатичное, морщин не так уж и много. Даже старичком его я бы не назвала: скорее, ухоженный мужчина в возрасте. Готова поспорить, что он до сих пор нравится женщинам. Хотя, скорее всего, он — однолюб. Не стал ведь жениться второй раз после кончины супруги.
— Платочек, извините, отдать Вам не могу, — неверно трактовал мужчина мой взгляд, направленный на его руку. — Это память о покойной супруге моей, Анечке. Инициалы она свои вышила: «Анна Никифорова». А как поженились, стала Анной Вихлянцевой. Я, кажется, забыл представиться: Андрей Петрович.
Андрей Петрович? Ну теперь точно никаких сомнений быть не может. Это тот самый старичок, с которым я заговорила, когда только-только попала в пятидесятые годы. В моей памяти вдруг всплыла фраза, брошенная им: «Я, душенька, ровесник двадцатого века». Значит, и тогда он не был стариком — ему было всего пятьдесят шесть лет. Просто я попала в тело восемнадцатилетней девушки, и конечно же, мужчины в возрасте за пятьдесят казались мне старыми. Да и ему, стоит признать, много довелось повидать на своем веку — несколько войн, голод тридцатых годов, болезни, потерю любимой супруги… Может быть, семье его довелось пострадать во время сталинских репрессий. Вот и показался он мне старичком. Однако волю к жизни и доброту к людям ничуть не растерял, поэтому и приятно с ним рядом находиться.
Сердце мое в груди сильно заколотилось, я даже испугалась, что оно вот-вот выпрыгнет. Я огляделась вокруг — не было ни привычного памятника императрице Екатерине, ни Невского проспекта, ни Елисеевского магазина, ни Гостиного двора поблизости. Мы стояли посреди широкой улицы, рядом с незнакомым зданием. Пустой стаканчик из-под кофе, который я так и не успела выбросить, куда-то испарился.
Я снова попала в СССР, как девочка Люси когда-то в Нарнию, сама того не желая. Надо же: сколько раз, прогуливаясь по городу, я вспоминала милого старичка, который по ошибке поначалу принял меня за глупенькую потерявшуюся девочку, бойкую Лиду, уверенную, что она лучше всех знает жизнь и мужчин, старательную тихоню Веру, которая целенаправленно готовилась каждый вечер к поступлению в университет и параллельно успела закрутить роман с футболистом сборной СССР Игорем Нетто… Время от времени я думала: «А что, если снова все это испытать?». Снова постоять в очереди в душ в общежитии, поболтать о жизни со строгой, но очень мудрой вахтершей Зинаидой Петровной, покататься на катке в парке Горького, посмотреть на красавца Николая Рыбникова, фильмы с которым тогда пользовались сумасшедшей популярностью… А сегодня я как-то совершенно про это забыла и просто наслаждалась чудесной погодой.
Значит, чтобы снова совершить свой загадочный прыжок во времени, мне всего-навсего просто нужно было перестать об этом мечтать и начать наслаждаться настоящим? Так, ладно, философствовать будем позже. Надо разобраться, что делать теперь.
Разбираться долго не пришлось.
— Дарья Ивановна! — окликнул меня чей-то голос.
Я обернулась на зов. Помахивая пухленькой ручкой, ко мне быстрым шагом направлялась ухоженная полноватая дама лет пятидесяти, в распахнутом сером плаще, украшенном крупной брошью, и туфлях на каблуках. В одной руке у нее была сумка, на вид — совсем не легкая, в другой — бумажный кулек. Хотя, может быть, она была чуть старше пятидесяти — с определением возраста у меня, как выяснилось, нелады. Вон Андрея Петровича в старички записала, когда впервые увидела, а ему всего-навсего тогда было пятьдесят шесть. Волосы ее, явно густые и длинные, почти как у моей подруги Лидочки (их густоте я даже позавидовала) были уложены в аккуратный красивый венок на голове и скреплены заколкой.
