А рассмеяться мне хотелось вот почему: как только в начале девяностых в стране сменилась власть, и горячо любимый СССР, который сейчас многие так любят вспоминать, канул в лету, Наталья Евгеньевна от нечего делать возомнила, что является потомком императорской семьи. Верила она в это совершенно искренне, как пациент психушки верит в то, что он — Наполеон. Денно и нощно она просиживала в архивах и библиотеках, пытаясь найти хоть какое-то этому подтверждение. К сожалению, вправить мозги ей было некому: родители уже отошли в мир иной, туда же отправились и обе любящие Наташу бабушки.
Библиотекарши, так же,как некогда и соседки по офицерскому общежитию, считали Наталью Евгеньевну кем-то вроде больненькой и даже ей сочувствовали, поэтому охотно кивали и вежливо выслушивали, когда она рассказывала им историю про то, что она — троюродная племянница кого-то там… Но сейчас, конечно, дама не станет высказывать такие предположения — не тот курс власти.
— Да, что-то припоминаю, — вежливо сказала я Наталье Евгеньевне, стараясь изо всех сил не обращать внимания на то, как брезгливо она смахивает крошки со стола.
— Мне бы хотелось выяснить, — царственно повела дланью пришедшая, — по какой причине моего сына заставляют работать?
— Работать? — изумленно переспросила я.
— Да, работать! — веско сказала посетительница. — Анатолий поставил себе несколько крупных заноз, когда заклеивал окна.
— А… — рассмеялась я, не сдержавшись. Теперь мне стало все ясно.
— Что? — взвизгнула старая знакомая. — Это смешно, по-Вашему? По какой причине вы эксплуатируете детей? Да Вы хоть знаете, что я эти занозы целый час ему обрабатывала? Он теперь писать не может! У Вас, в конце концов, есть эта… — она небрежно дернула головой в сторону двери, имея в виду, скорее всего, только что ушедшую тетю Любу. Вот пусть и лазает по окнам, пусть и ставит себе занозы. А мой мальчик — очень способный, он любит учиться!
Тут уже у меня лопнуло терпение.
— У этой, — закипая, начала я, — есть имя. Зовут ее Любовь Андреевна, она очень уважаемый и ценный сотрудник в нашей школе. Может быть, Вы впервые слышите, что любой труд достоин уважения, и нет ничего зазорного в том, что она моет полы, которые пачкает и Ваш сын в том числе?
— А почему…? — попыталась вклиниться в мою речь пришедшая, но я ей этого не позволила.
— А еще, — веско продолжала я, — учиться Ваш Анатолий не любит. Может он писать прекрасно. Он вам просто врет, а Вы и рады слушать. Ему оценки натягивают из чистой жалости. Нет, он, конечно же, способный мальчик, спору нет, но на одних способностях далеко не уедешь. Нужно стараться. Без труда не вытащишь и рыбку из пруда. А в том, что мы иногда привлекаем школьников к хозяйственным работам, ничего зазорного нет. Труд облагораживает человека, и Ваш Анатолий не переломится, если час-два раз в неделю после уроков поможет нашей Любови Андреевне. Если он, конечно, хочет сидеть зимой в теплом классе, а не обвешиваться соплями… Так что, Наталья Евгеньевна, у нас тут никто никого не эксплуатирует. Напротив, помогаем друг другу. Вот, например, Любовь Андреевна на днях приболела, так преподаватели сами в кабинетах прибирались. Даже я, завуч, шваброй махнула пару раз у себя в кабинете и мусорное ведро сама вынесла. Ничего, знаете ли, не переломилась…
Об успеваемости Толика в начальным классах школы я ровным счетом ничего не знала. Нет, возможно, я, просматривая классные журналы, и натыкалась иногда на его фамилию, но разве всех упомнишь? В нашей школе — десять классов, а в каждой параллели — по четыре класса. Попробуй запомнить всех…
Однако, кажется, я попала в точку. Залюбленный с самого раннего детства Толичка рос совершенным лентяем. О хитростях, к которым он прибегал в детстве, чтобы не делать уроки или не ходить в магазин, он мне сам рассказывал.
— Мамочка, что-то голова болит, — жаловался он, когда нужно было выбить коврик во дворе, вымыть пол у себя в комнате или сходить на рынок за картошкой.
— Конечно, конечно, сыночек, — тут же суетилась мама и натягивала плащ. — Ты ложись, ложись, отдыхай, я тебе сейчас компрессик сделаю…
Так постепенно Толика освободили от всех домашних дел, и даже сочинения в школу за него стала писать мама. А спустя несколько десятилетий байки про больную голову трансформировались в рассказы про дотошных работодателей с неудобным графиком, которые Толька впаривал уже мне…
Наталья Евгеньевна поначалу даже не нашлась, что ответить, просто открывала и закрывала рот, как рыба. Потом, придя в себя, она вскочила и заверещала:
— Да Вы! Да я Вас! Да я в РОНО пожалуюсь!
— Хоть в Кремль! Ваше право, — не удержавшись, съязвила я и, поднявшись, вежливо, но твердо сказала: — На этом нашу беседу могу считать законченной.
