Карел, как загипнотизированный, смотрел на золото. А Тина не сводила глаз с его матово-белого, грубовато вылепленного лица. Она никогда не видела его таким одухотворенным. Каштановые волосы свесились на лоб. Карие глаза казались утопленными в отраженном блеске золота. Карел мечтал. Картины беззаботной, полной удовольствий и приключений жизни, почерпнутые из серийной кинопродукции, заполнили его воображение. Эти образы вмещали все, о чем когда-либо грезил голодный подросток. Тины в них не было. Однако она стояла рядом и настойчиво теребила его за рукав. Карел поморщился.
- Ну что там еще?
- Там что-то случилось, Карел. Я не понимаю. Я боюсь. О-о-ой!
Карел и сам уже чувствовал что-то неладное. Старомодная люстра, свисавшая с потолка на длинной цепочке, закачалась. И вроде бы зашатался пол. Затем последовал толчок посильнее. Тина уже кричала безостановочно. Зажав в кулаке золотые побрякушки, Карел другой рукой схватил Тину за ворот и сильно встряхнул.
- Замолчи, слышишь? Это просто землетрясение. Нам надо смываться. Поняла? Ты поняла?
Тина наконец перестала кричать и мотнула головой.
Карел взял ее за руку и потянул за собой к лифту.
Лифт сорвался, когда они были на полпути вниз, где-то между пятнадцатым и шестнадцатым этажами.
Алексей Михайловский проснулся с головной болью и, чертыхаясь, включил ящик, послушать новости. То, что он увидел, он принял сначала за фантастический фильм. Но голос знакомого диктора заставил поверить в реальность происходящего на огромном, в полстены, экране. Если бы Михайловский захотел поставить фильм о конце света, он снял бы его именно так. Рушились громады небоскребов, разверзалась земля, метались обезумевшие люди. Взрывая небо, раскололась на тысячи кусков статуя Свободы и рухнула вниз.
Михайловский сидел, как громом пораженный, не в силах пошевелиться. Картину конца света сменило лицо итальянского диктора. Сквозь профессиональную скороговорку пробивалось страшное волнение. Диктор призывал к спокойствию и сообщал о принятых и готовящихся мерах.
Зазвонил телефон. Рефлекторно Михайловский поднял трубку.
- Старик, ты видел, слышал?!
Михайловский не отвечал. Голос в трубке продолжал выплескивать эмоции, захлебываясь от возбуждения. Затем голос почему-то перешел на шепот.
- Старик, ты, что, не сечешь? Тут же колоссальные возможности! Мы же становимся единственной сверхдержавой, твою мать! Бросай к чертям свой Рим и дуй сюда. Тут надо не упустить...
Михайловский положил трубку. Перед глазами возникли куски статуи, вонзающиеся в небо. Как-то непривычно было жить в мире без статуи Свободы, без звездно-полосатого флага, без Бродвея, без Голливуда - без Америки. Михайловский ощутил неизъяснимое чувство сиротства. У него отняли что-то очень большое. Символ. Давно и полностью дискредитированный, но, оказывается, родной и нужный. Михайловский старался держаться отвлеченных категорий, чтобы не думать о людях, погибших там. Это было слишком страшно. Нечеловечески страшно. Нужно было время, нужно было, чтобы катастрофа отодвинулась в прошлое, став по законам перспективы меньше. И тогда можно будет думать о людях, раздавленных, задохнувшихся, смытых волнами. О том, что ярость стихий застигла их ослепленными ненавистью. О том, что эта ярость, вне сомнений, была эхом той ненависти: адская энергия бойни разбудила подземных демонов. Но нет! Это потом, потом. Не сейчас. Сейчас надо о чем попроще. Или лучше вообще не думать.
Но не думать не получалось. И, что еще хуже, наплывали воспоминания. Друзья, встречи, женщины, с которыми он был близок, случайные знакомые. Михайловскому вспомнился парень-репортер, который пришел к нему в гостиницу перед самым отлетом. Раскручивал какое-то дело о подпольном вирто-туризме. Он еще звал его с собой в Рим. Отказался, дурашка. Был бы сейчас жив. Как его звали?
Мэтт стоял, обратившись в соляной столб. Перед его глазами зазмеилась гигантская трещина. Мэтт с необыкновенной ясностью видел, что она проходила точно по границе, разделявшей Старый город и Гетто виртуалов. Один конец ее упирался в ресторан "Семь Виртуозов", а другой подбирался к холму, на котором высилось здание "Надежды". Через несколько мгновений "Семь Виртуозов" исчезли в пасти трещины, а холм с белым наперстком "Надежды" зашатался, как детский куличик из песка.
Что-то одновременно твердое и мягкое ударило Мэтта в живот и по ногам. Мэтт охнул. Это что-то ойкнуло и отвалилось. Мальчик лет семи не удержался на ногах и шлепнулся на землю. Он прижимал к груди скрипку, обхватив ее обеими руками. На Мэтта не мигая смотрели черные, чуть раскосые глаза, похожие на маслины. Над головой что-то завизжало. Не думая, что он делает, Мэтт упал на мальчишку, стараясь прикрыть собой и его и скрипку.
