Впрочем, для мезозоя Юрка хорош и без одежды, хотя, если подумать, неплохо бы предстать перед праобитателями Земли в отутюженной школьной форме и при красном галстучке, подстриженным и с хорошо вымытыми ушами. Свою эпоху надо представлять достойно! Тогда, может быть, и встретили бы его по-другому: все динозавры выстроились бы в линеечку, с ветками сосновыми в зубах. Юрка чеканил бы шаг, вдоль строя, а в небе пролетали птеранодоны и прочие летающие ящеры, сбрасывая под Юркины ноги лепестки мезозойских цветов… А так что получается: попал сюда голодранцем и никому до него нет дела. А между прочим он оставлял на девственной земле первый в ее истории человеческий след. След человеческих ног, обутых в кеды тридцать восьмого размера. Разве так встречают первого человека? Первого и единственного! Между прочим, неплохо бы послать самому себе отсюда письмо в двадцатый век. А что? Идея! Но где взять бумагу и карандаш? Глупости, никакая бумага не сможет лежать столько времени! Вот если взять камень, скажем, плитку песчаника, и вырезать на ней ножом такие, например, слова: «Привет Юрке Оленичу из мелового периода мезозойской эры!» Спрятать камень в укромное местечко на холмах, — там наверняка найдутся пещеры, — вернуться домой, в двадцатый век, и ждать, пока камень попадет в руки археологов! Вот будет сенсация! А если взять обугленную деревяшку и нарисовать на стене пещеры динозавра, паука и птеранодона… И плезиадаписа! И эту пещеру разыщут в двадцатом веке. Те, кто исследует ее, скажут: «Да, этим рисункам девяносто миллионов лет!» Другие возразят: «Ерунда!» Скажут: «Такого не может быть!» И тогда проведут радиоуглеродный анализ, и действительно, — девяносто миллионов! Этой же деревяшкой нарисую себя и подпишу: «Юрка Оленич, единственный человек на земле, современник динозавров!» Ух и сенсация будет!
Но этого мало, решил мальчишка. Он снял натянутый было кед, выдавил на влажной глинистой почве следы своих ног и рук. Вмятины засыпал песком и разровнял. Чтобы вода не размыла их, Юрка прикатил, — чуть не надорвался! — песчаниковую плиту и прикрыл ею следы. Подумал — и навалил на них целую груду камней помельче. В течение многих миллионов лет следы затвердеют. Поскольку у песка и глины различная материальная структура, их можно будет разделить, одно очистить от другого. Вот так! Здесь, на берегу безымянной мезозойской речки, Юрка захоронил следы своих ног. Ног, искусанных полесскими комарами… Странно — следы человеческих ног в безлюдном мире… В мире, где все безымянно, все — не осознающее себя…
Мальчишка обулся. Он решил окончательно: выйдет к холмам — и точка, ни шагу дальше. В конце концов, здесь просто незачем куда-либо идти. Меньше бродишь — меньше риска напороться на хищного ящера. «Пусть они сами ко мне приходят!» Он завалит камнями вход в пещеру изнутри, оставит окошко, будет наблюдать за ними. Что еще надо!
За лесом послышался скрипучий звук ломаемого дерева. Юрка прислушался. Звук повторился. Осторожно переставляя ноги, мальчишка шел вперед; шел, напрягая слух и зрение, сдерживая дыхание, чтоб оно не мешало вслушиваться; каждая жилка в нем напрягалась. Когда опасность видишь, она не так опасна. От кого же мог исходить этот шум?
Вскоре лес расступился, и Юрка увидел реку с тихим, заросшим сочными травами, устьем.
Юрка свернул налево и пошел по широкой опушке, держась поближе к берегу. Высокие травы колыхались под ветром. Метров через сто лес узким мыском подошел вплотную к реке, и, прежде чем войти в него, Юрка прислушался, огляделся. Метров через двадцать лес кончился — опушка отодвинула его от реки, чтобы предоставить место травам и кустам. «Похоже, там сцепились великаны!» — подумал Юрка, прячась за папоротником. С опушки доносились гулкие удары, пыхтенье, сопение, урчание… Мальчишка осторожно раздвинул листья и выглянул.
В тридцати метрах, грудь в грудь, в воинственных позах стояли два бронтозавра. Они сражались. Так дерутся жирафы — лениво раскачивают булыжники голов и лупят ими в бока соперников. Бронтозавры в драке вели себя так, будто им все надоело: и солнце, и зелень, и травы, и драки… Иногда одному бронтозавру казалось, что другой ударил его сильнее, чем того требовали правила, и тогда он обиженно рыкал, изворачивался и ударял соперника массивным хвостом. Хлесткий звук «пощечины» разносился по опушке эхом. Второй бронтозавр отвечал точно таким же приемом, после чего драка продолжалась с прежней апатией. Видно, она длилась уже не один час, темперамент драчунов иссяк, а может, его с самого начала не было. Похоже, они могли вот так драться весь день.
