— Спасибо, Гуленька, за верное напоминание, как только хоть чуть-чуть управимся с баем, обязательно её вернем и восстановим для народа, действительно, пусть пользуются себе в радость. Обещаю к этому вопросу вернуться. Но у меня и на это времени нет.
Она опустила голову, затеребила фартук.
— А Вы скажите Александру, пусть он Ваше белье мне приносит, я и приведу его в порядок, а если можно, то сама за ним буду приходить. Карим в душе ахнул: ай да, Гуленька, добрая душа!
Но, осадил себя, ответил:
— Спасибо большое тебе, спасибо за доброту твою, сейчас пока не могу ответить, слишком серьезное дело предстоит, все мои мысли будут только этим заняты.
Она все также молча теребила фартук, снова тихо произнесла:
— Если Вам самому неудобно Александру сказать, то я могу ему это объяснить. Он всё поймет, он Вас очень уважает…
И еще яростнее затеребив фартук, всё также тихо добавила:
— Если Вам не нравится, что это я Вам постираю и поглажу, то это могут сделать многие женщины, никто не откажет.
— Нет, Гуленька, мне, скажу тебе честно, твоя забота очень нравится, но сейчас, пойми меня правильно, до тех пор, пока мы этого бая на суд народа не притащим, пока он не ответит за свои преступления, никакой личной жизни невозможно, к сожалению, поверь.
Все также теребя фартук и не поднимая головы, тихо, запинаясь вымолвила:
— Я понимаю. Я буду ждать.
Карим вдруг решился, подошел к ней, обнял, прижал и, гладя как ребенка по голове, шепнул:
— Будет еще и «на нашей улице праздник», обещаю. Ты только дождись.
Она вырвалась, резко отошла и звонко выкрикнула:
— А я дождусь, назло всему дождусь. А сейчас, не дам тебе голодному умереть тут среди обилия еды. И не сердись на меня за то, что я затеяла такой разговор.
— Гуленька, я не сержусь, а наоборот… радуюсь…
Она погрозила пальчиком и буквально улетела. Вскоре тарелки с блюдами так и замелькали у него перед глазами, а под конец она торжественно внесла белую рубашку и, сияя своими темными глазами, протянула ему.
— Вот, командир, одевай, а завтра поутру заезжай, оденешь своё, чистое, глаженое. Ну, а сейчас одевай, садись и ешь.
Почему-то ему расхотелось есть. Молча, несмотря на её укоризненные взгляды, поел, решительно встал. Посмотрел в ее опечаленные глаза, приподнялся, погладил по спинке и ушел. У входа к нему обратился старший охранной группы:
— Карим Юсуфович, как же Вы пойдете один, ночь — нельзя одному. Эти отморозки каждую ночь свои нападения творят. Давайте я Вам бойцов дам. Они охранят. А лучше я машину для Вас вызову, мигом довезет, тут всего ничего.
— Знаешь, если из-за угла будут стрелять, то никакая защита не спасет, так что за предложение спасибо, к тому же я не имею права оголять охрану объекта. Насчет машины, пока ты свяжешься, пока договоришься, пока они придут, я уже буду дома. Сам говоришь всего-то ничего.
До дома идти было всего метров двести и он решил пройтись. Была тихая звездная ночь. Не верилось, что вот сейчас в мире затаилось зло, черная ненависть. Было уже прохладно и дышалось, на редкость, легко. Легкие жадно пили этот бодрящий воздух, заметно разгоняя кровь, насыщая ее кислородом. Переложив свой неизменный пистолет из кармана под ремень, он легко шагал, однако его чувства были настороже, так же, как это всегда происходило, когда ему приходилось участвовать в операции. И они не подвели. Довольно быстро ему удалось уловить сзади тихие, крадущиеся шаги. Бросив незаметно пару взглядов по сторонам, заметил справа толстое дерево. Вокруг него явственно сгущалась чернота ночи. Он буквально растворился в ней, как этому его учили в свое время. Стоя за деревом, замер. Все его чувства сейчас были «заточены» на распознавание опасности. Спустя некоторое время ему вновь удалось различить сначала тихие шорохи, затем крадущиеся шаги. Наконец в темноте материализовалась пара расплывчатых силуэтов. Сконцентрировав на них свой взгляд, сумел распознать в них двух мужчин, по виду явно боевиков. Они, молча, чуть согнувшись, крались, очень напоминая своей походкой, своим поведением двух волков, преследующих добычу. Карим очень осторожно, стараясь не выдавать себя нечаянным шорохом одежды, вытащил из-под ремня пистолет, привел его в боевое положение. Ему показалось, что сделал он это совсем беззвучно, ведь такое приходилось ему проделывать не единожды. Но, то ли навыки подвели, то ли у преследователей сработало звериное чутье, они тут же замерли на мгновение, выхватили свои пистолеты и кинулись на землю, пытаясь слить свои неясные силуэты с матушкой землей. Этим его обмануть было нельзя. Он уже их видел, вернее, осязал каким-то шестым чувством. А уж чего-чего, а стрелять-то он умел, недаром в команде специализировался на снайперстве. Почти не поднимая своего пистолета, Карим произвел два, оглушительно прозвучавших, выстрела по рукам, сжимавшим оружие. Раздались тихие вскрики, стоны. И вот одна из фигур вновь материализуясь из мрака и покачиваясь, постанывая, побрела.
