Она опять раскраснелась. Ее руки суетливо поправили ворот платья. Тони молча смотрел на нее, не понимая причины такого оживления. Ему хотелось, чтобы этот надменный человек побыстрее оставил их. И так положение неудобное, а тут еще Люсия, с ее излишней вежливостью. Неужели она действительно собирается принять какое‑то странное приглашение от того, кого знает не более пяти минут?
— Будьте любезны, дайте мне свой телефон. Я позвоню, когда за вами придет машина. — Седовласый пианист встал, раскланялся и, отказавшись от услуг официанта, широко и небрежно шагая, направился к выходу. Его удаляющаяся фигура источала довольство.
— Как неудобно получилось. Я же говорила, что я из Мадрида, а он тогда не признался, что знает язык.
— Не так уж хорошо он его знает. — Тони наконец продолжил жевать.
— Ну, получше, чем ты английский.
— Ты злишься, что я не расцеловал ему пятки за то, что он изволил выдать тебе билет в высший свет?
— О чем ты? — Люсия не ожидала такой реакции. — Он просто музыкант. Мой отец, между прочим, тоже, и это, насколько я помню, никогда не задевало тебя.
— Ты меня даже не представила ему, а я должен радоваться его приглашению! У нас есть три дня, и это очень небольшой срок.
— У тебя были другие планы на вечер?
— Кажется, да. У меня все вылетело из головы. По‑моему, я хотел сходить на дискотеку.
— Если бы ты очень хотел, то не забыл бы тотчас же.
— Значит, ты очень хочешь на яхту, если еще не забыла об этом?
— Я и не собираюсь забывать. Возможно, там будут интересные люди. Они приплыли из Англии под парусами. Это очень романтично.
— Будут весь вечер описывать в подробностях свои злоключения. К тому же у меня нет подходящего костюма.
— Но здесь же курорт, о каком костюме ты говоришь, если так жарко и все ходят почти голыми? — Сказав это, Люсия смутилась. Тони уставился на нее, как бы проглатывая то, что просилось на язык, но потом не выдержал:
— Не знаю, как все, а ты сегодня действительно постаралась. По‑моему, это платьице тебе маловато.
— Если хочешь, я пойду в скафандре. Тони, да что с тобой? Ты встал не с той ноги. — Она поцеловала его в щеку, осмотрела свои плечи — вроде бы все нормально, вкус ей никогда не изменял — и принялась за еду.
«Нельзя быть такими тяжеловесными, — думала она, убеждая себя в том, что пойти все‑таки стоит. — Можно всю жизнь просидеть у берега, так и не попробовав войти в воду. Даже если на яхте соберутся сплошные снобы и выскочки, никогда не поздно уйти домой». Поведение Тони настораживало ее. Он будто почувствовал свою власть, с тех пор как они решили не откладывать со свадьбой. Никогда раньше он не относился неодобрительно к ее идеям. Хотя тот концерт в Тель‑Авиве…
Тогда Тони так уперся, что его было не оттащить от стола с бумагами. И в Мадриде он вечно занят. Развлечения для него возможны исключительно по выходным. А ей все равно когда работать, а когда отдыхать, главное — чтобы был соответствующий настрой. Конечно, у него больше дел. Она еще нескоро станет выпускницей, а значит — можно пока расслабиться. Но неужели придется к концу студенчества забыть про клубы и вечеринки и стать такой же занудой? Впрочем, кажется, это произойдет еще раньше, если они поженятся. Не рано ли ей лишаться свободы? Двадцать лет — это уже много, но она ведь ничуть не изменилась за последние годы, хотя, казалось бы, университет, работа…
Она не заметила, как съела завтрак, и если бы ее спросили о вкусе только что проглоченной пищи, она бы не нашлась, что ответить. Коктейль, пожалуй, слишком сладкий, приторный. Она отставила бокал.
— Чем займемся?
— В такой час уместно отправиться на пляж, если ты не против, — неуверенно промямлил Тони.
— Нет, конечно, только переоденусь.
Ее губки от обиды вспухли сильнее, чем обычно, и ему стало стыдно за свою придирчивость, но как исправить положение, он не знал. Слова были излишни. Прикоснуться бы, напомнить теплом своего тела, насколько не важно то, о чем мы мыслим и что говорим по сравнению с тем, что чувствуем… Но Люсия окружила себя в какие‑то несколько минут ореолом неприкасаемости. Решиться нарушить его так же трудно, как спросить на улице у прохожей девицы ее имя. Забавно: когда его глазастая блондиночка принимает серьезный вид, ей не дашь и семнадцати.
Палящее солнце лишает человека и без того скудного запаса воли. Мы плывем в потоке собственных эмоций, видим берега, где твердая почва под ногами, но не находим сил на них выбраться. Тони накрыл голову полотенцем. Стало немного легче: спрятался, защитился.
Вот так и предрассудки окутывают голову, как полотенце. Кажется, например, что все вокруг слегка затемнено и отсвечивает зелено‑оранжевым, а на самом деле — твое огромное, ни о чем не подозревающее тело распласталось в другом мире, без теней и отсветов. Лежит биомассой и рискует покрыться волдырями.
