Люсия никогда не понимала, чем очаровала Эйприл отца и на чем держится их семейное счастье. Но сейчас ее осенило: папа искал подобие Ла Валенсианы, нечто повторяющее ее черты, но более мягкое, со сглаженными углами, более податливое. Трудно сказать, удалось ли ему найти искомое. Может, и да.
Филипп наконец‑то вздохнул спокойно, уложив близнецов спать после изнурительной беготни в парке. Когда он закрывал дверь спальни, их опущенные веки вздрагивали от нетерпения. Конечно же, разбойники обдумывают какой‑нибудь очередной коварный план, но ему уже не до этого. Куда запропастились утренние газеты?
Но стоило открыть страницу с новостями культуры и водрузить на нос очки, как раздались отчаянные телефонные трели. Что за странность: иногда не составляет труда определить по звонку, кто собирается с тобой поговорить. «Не иначе как Соледад», — сразу же решил он.
— Здравствуй, дорогой! Как там наша птичка? Забыла про своего ворона или все строит ему глазки?
— Какого ворона? Какие глазки?
— Глазки — что надо! Только кому достанутся? Я про Дэвида. Дэвида Маковски.
— С каких это пор тебя интересует его глазки?
— Да не его глазки! — Тут Соледад перешла на родной язык, и Филипп, разобрав только одно «имбесиль», понял, что если уж его величают обидным испанским «простофиля», то речь идет о чем‑то значительном. Но о чем?
— Люсия сошла с ума! — величественно закончила Ла Валенсиана.
— Я пока что не заметил ничего подобного.
— Она влюбилась в Дэвида!
— Ты показала ей запись прошлогоднего концерта? — радостно спросил он, вспомнив, как здорово они играли Четвертый концерт Гайдна для фортепиано с оркестром.
— Что за чушь! Она влюбилась не в запись, а в самого Дэвида!
— Они знакомы?
— Да. Не знаю, насколько близко, но ты узнай и прими меры. Не медли с этим. Ты меня понимаешь?
На другом конце провода воцарилось гулкое молчание. Филипп повесил трубку и закурил. На газетные строчки упало забытое поленце пепла и тут же рассыпалось.
Дневной свет придавал их встрече оттенок недозволенности, хотя вскоре прозрачная стена, отделявшая убежище влюбленных от сада, перестала искриться на солнце, померкла, затуманилась, и за шариками аккуратно остриженных кустов распласталась темно‑синяя туча.
Дэвид был молчалив, он словно торопился, старался успеть выплеснуть из себя последние стоны раньше, чем их заглушит барабанная дробь ливня. Когда, утомленный, уткнувшись в черную подушку, как в небытие, он успокоил дыхание и чуть стиснул пальцы на дрожащих бедрах Люсии, в окно обрушился ливень, словно стараясь раздавить лежащие тела. Вода встречала на своем пути такую же прозрачную стену и падала вниз, унося в землю обиду поражения. Казалось, что крупные капли, объединившись в натиске, бьются только в их окно, что стоит пройти незаметно в соседнюю комнату, и там будет тихо и светло, как десять минут назад.
Дэвид приподнялся на локте и стал искать пепельницу.
— О чем ты думаешь в такие моменты?
— Я не смог бы описать, что я думаю, даже когда прикуриваю, потому что «не погас бы огонь» — только тысячная доля всех мыслей, заполняющих голову.
— Дэйв, тебе хорошо со мной? — Люсия всем телом подалась вперед, и на ее лице застыло напряженное — брови домиком вверх — ожидание, как в немых кинокартинах начала века. Она была настолько серьезна, что Дэвид не выдержал и снисходительно улыбнулся.
— Разве ты сомневаешься в этом? — он ласково дотронулся до ее щеки.
— Мне страшно.
— Отчего же?
— Чем это кончится? — Стук дождя сделал ее чрезмерно откровенный вопрос еле слышным.
— Какая разница, моя хорошая? Разве мы любим сказки только за хеппи‑энд?
— Ты думаешь, что все будет плохо? — На ее глазах выступили слезы. Дэвид отставил дымящуюся пепельницу, соленый вкус придал его ощущениям остроту и он снова прижал к себе шелковистое юное тело.
— Нет, все будет хорошо!
Любитель и знаток плотских утех, он не мог, да и не старался понять, почему сейчас, с этой девушкой, словно переживает вторую юность. Подобное с ним бывало и раньше, что, наверное, есть непременное следствие разности в возрасте, но никогда еще это не было более чем игрой, забавой. Сейчас же ему казалось, что стоит злосчастной судьбе вырвать из его рук это нежное создание с просящими глазами, и он просто расползется на части, как ветхая половица. Он не находил в Люсии ни единого изъяна. В ней ему нравилось все: запах, кожа, голос, походка. Всякой частью себя девушка органично вплеталась в его мир, не разрушая былого порядка, но делая привычное положение вещей более красивым и значимым.
