Профессиональные пианисты редко играют в гольф из‑за небольшой, но все‑таки существующей опасности травмировать кисть, а знаменитостей среди них просто не бывает. Дэвид Маковски был исключением. Более того, женившись на Лиз, которая в юности была довольно сильной теннисисткой, он пристрастился, несмотря на неподдельный ужас своего импрессарио, и к теннису, и даже достиг в нем некоторых успехов. В этом был весь Дэвид, всегда любивший жизнь во всех ее проявлениях.
…День выдался серым и тусклым. С самого начала все не заладилось. Филипп, нервничая из‑за предстоящего разговора, отчаянно проигрывал. Раньше с ним такого не бывало — он считался блестящим игроком… Но Дэвид, если и был этим удивлен, вида не показывал, а лишь подшучивал над приятелем. Правда, иногда Филипп ловил в его глазах какой‑то невысказанный вопрос.
Игру они закончили в полном молчании. К этому моменту небо совсем затянулось тучами, начал накрапывать дождь. И мужчины, сложив клюшки, поспешили к зданию клуба. Приняв душ и переодевшись, они устроились в одной из гостиных. Там их уже ждал заказанный кофе с коньяком.
В небольшой гостиной, стилизованной под эпоху Эдуарда VII, кроме них никого не было. В камине, который разожгли по случаю плохой погоды, уютно потрескивали поленья. В окно стучал дождь. С другого этажа до них доносилась музыка и чьи‑то голоса. Но в этом замкнутом пространстве тишина казалась почти осязаемой.
Дэвид, медленно попивая кофе, принялся листать газеты в поисках рецензий на свой последний концерт. Филипп залпом выпил оба напитка, встал и начал расхаживать по комнате.
— Дэйв, мне нужно с тобой поговорить, — наконец выдавил он из себя, и ему показалось, что слова упали в тишину, как камни.
— Да, пожалуйста. — Дэвид поднял глаза от газеты.
— Дэйв, пойми меня правильно, но я хочу, чтобы ты перестал встречаться с моей дочерью, — сказал Филипп, стараясь изо всех сил казаться спокойным.
Лицо Дэвида приняло удивленно‑вопросительное выражение:
— Это она просила тебя поговорить со мной об этом?
— Черт возьми, разумеется, нет! Ты же знаешь, она безумно влюблена в тебя. Но я хочу, чтобы ты перестал морочить девчонке голову!
— А почему ты решил, что я морочу ей голову? — Дэвид сделал ударение на слове «морочу».
Злость вспыхнула в Филиппе внезапно, у него даже потемнело в глазах. Он надеялся, что они поговорят по‑человечески, разберутся во всем и, возможно, вместе найдут нормальный выход из ситуации. Но Дэвид явно не стремился облегчить ему задачу. Наоборот, он, казалось, отгородился от Филиппа как стеной и думал о чем‑то своем, машинально переворачивая газетные листы. Филипп почти физически ощутил эту отстраненность.
— Так почему ты решил, что я морочу ей голову? — резко повторил Дэвид свой вопрос, откладывая газеты в сторону.
— Потому, что ты не любишь ее, потому, что ты на двадцать лет старше. Потому, что ты никогда не оставишь Лиз, а значит, у Люсии с тобой не может быть будущего.
Дэвид усмехнулся:
— В мире есть вещи, которые мы не властны изменить, урегулировать их наличие или отсутствие. Одна из таких вещей — любовь. Либо она есть, либо ее нет… Причем тут Лиз, разница в возрасте? Убить любовь можно только вместе с людьми. Или же она умрет сама, когда ей будет угодно. Почему ты считаешь, что она бывает счастливой только в браке?
После этих слов, сказанных лениво‑поучительным тоном, Филиппу захотелось ударить Дэвида и в любимых выражениях Соледад высказать свое мнение о нем.
Но лицо Маковски внезапно смягчилось, и неожиданно он сказал:
— Не волнуйся, Филипп, все и так скоро закончится. Я тебе обещаю.
С минуту мужчины молча смотрели друг на друга. Филиппа поразила не столько резкая перемена тона, сколько какая‑то затаенная боль, вдруг проявившаяся в глазах Дэвида. Нужно было что‑то сказать, а что — он не знал.
— Спасибо, — неожиданно для самого себя выговорил он. — Пожалуй, мне пора ехать домой. — И быстро вышел, хлопнув дверью.
Дэвид даже не обернулся.
— Эйприл, а воспаление легких длится долго? — спросила она как‑то невзначай, катя по скользкому, как лед, полу супермаркета загруженную пестрыми пакетами тележку.
— В среднем месяц.
— Какой ужас!
— Ты что, никогда не болела?
— Мама говорила, что в детстве, но я не помню.
— Счастливая. Останься ты в Англии, вряд ли бы имела такие пробелы в познаниях. Как ты думаешь, сможем мы приготовить ягненка в красном вине?
Люсии было не до ягненка… Месяц! Через месяц ей уже придется привыкать к однообразным учебным будням.
Дэвид исчез с того самого вечера. Люсия изо дня в день казнила себя за то, что не может осмелиться набрать его номер, спросить у Лиз или Терезы, как ни в чем не бывало, о его самочувствии, попросить пригласить его и сказать: «Ну что, я остаюсь?» Он ответил бы: «Да». В этом не было сомнений. Она помнила его объятия так, как будто на ее теле еще оставались следы его рук… Какие у него руки! Каждое их движение, что бы он ни делал, исполнено музыки. Надо же было ему заболеть в такой неподходящий момент! Решается ее судьба, а он — в кровати с градусником!
