— Прошу прощения, продолжим разговор как‑нибудь в следующий раз. Мы с Люсией спешим, заболтались. Простите. — И он, потоптавшись на месте, последовал за девушкой.
— А как же десерт? — не выдержала Эйприл и прошипела закрывшейся двери: — Ну это уж слишком! Что за испанские выходки!
— Только не это, моя дорогая, национализмом я сыт по горло. — У Филиппа вдруг вырисовалось лицо Колумба, открывшего Америку. — При чем здесь испанские выходки, если это — связной!
— Какой связной? — испугалась Эйприл.
— Самый обычный. О, эта дикая молодежь, телефон кажется им пережитком! Я ничего не понимаю в этом. Я отказываюсь что‑либо понимать!
— Десерт, дорогой! — напомнила она исчезающей из столовой спине, и недовольный Филипп вернулся на свое место. Сладкое было его слабостью.
Люсия облокотилась о перила и застыла, чтобы отдышаться. Пол стоял напротив нее с виноватым видом. Он испытывал неловкость оттого, что послужил катализатором для домашнего скандала. Теперь он стоял и терпеливо ждал, когда ему объяснят цель его визита.
— Простите, что так получилось. Вы же все понимаете, я вижу это по вашим глазам. Я хотела поговорить с вами у себя в комнате, в спокойной обстановке, а получилось вот так. Я не могу оставаться в доме, пойдемте быстрее на улицу.
— Пойдемте. Жаль, конечно, что мы не поговорили у вас в комнате.
— Почему это?
— Было бы интересно увидеть, как вы живете.
— Это вовсе не мое жилище. То есть я останавливаюсь всегда в одной и той же комнате, но она все равно не совсем моя…
Они шли по тому же самому маршруту, как тогда ночью, только в обратную сторону и в два раза быстрее. Люсия словно старалась убежать, не зная толком, от чего: от Филиппа с Эйприл, от смущения, от самой себя… А может быть, от своей любви? На миг она остановилась у магазинчика канцелярских товаров.
— Мне нужны листок и ручка.
Пол достал из внутреннего кармана записную книжку.
— Подойдет?
— Спрячьте пока. Пойдемте в парк. Посидим на скамейке.
Прохожие старушки с интересом наблюдали, как забавные молодые люди — роскошная красавица и худой очкарик — облокотились о приятную твердость спинки и одновременно уставились на синеву пруда. Утки рассекали поверхность ровными косяками, и хотелось так же равнодушно и бездумно, как эти глупые птицы, наблюдать мир, такой спокойный и задумчивый в ожидании сумерек.
— Мне нужно немного подумать. Я вас этим не задержу? — почти прошептала Люсия.
— Можете думать, сколько вам угодно.
Она затихла на минуту, сощурила глаза — утки превратились в овальные пятна, в бусинки на нитке…
— Дайте, пожалуйста, листок!
— Что? — не понял от неожиданности Пол.
— Листок! Вы же говорили, что можете вырвать листок из записной книжки.
— Ах, да. Быстро же вы думаете!
Люсия выхватила у него из рук разлинованный квадратик и ручку, отвернулась и быстро написала: «На набережной напротив Баттерси‑парка жду завтра с восьми до девяти вечера или завтра же уезжаю. Твоя Л.». Потом подумала и закрасила слово «Твоя» густыми синими каракулями. Сложив бумажку бесчисленное количество раз, она обратилась к грустно провожавшему утиные хвосты Полу:
— Вы любопытны?
— Это вы о чем?
— О вас. Спрашиваю, любопытны ли вы.
— Я не буду читать.
— Если вы любопытны, я вернусь и куплю конверт. Это не порок — для иных сдерживать любопытство выше всяких сил.
— Я же сказал, что не буду читать. — Он смотрел на нее так удивленно, что не поверить ему было невозможно.
— Я хочу просить вас передать эту записку…
— Я передам.
— Кому?
— Ему, — стыдливо произнес Пол Уильямсон.
— Откуда вы знаете кому?
Пол пожал плечами и протянул руку. Люсия отдала ему сложенный листок и проследила, как белый кусочек ее тайны исчез в нагрудном кармане Пола.
— Проводить вас до дома?
— Спасибо, я сама. Лучше передайте это побыстрее.
— Тогда мне в другую сторону.
Люсия еще раз внимательно оглядела задумчивого человека, от которого теперь зависела ее судьба, и, проникнувшись жалостью к покорному исполнителю ее воли, обняла его за плечи и чмокнула в щеку. Пол нервно захлопал глазами.
Без четверти девять, когда клоунские верхушки аттракционов порядком надоели Люсии и ожидание стало совсем уж невыносимым, метрах в сорока от нее на набережной остановилась машина, из которой быстро вышел Маковски и стремительно направился к ней. От счастья, уже нежданного, она растерялась, но когда стали отчетливо видны его улыбка и ласкающие глаза, она подумала о том, как щедра к ней судьба, как добр Всевышний, соединив их пути. Бросившись Дэвиду на шею, Люсия не могла, не находила в себе мужества расцепить руки, как соскучившийся ребенок.
— Прости, что опоздал. Не мог прийти раньше. Я так волновался, что ты не станешь ждать. Ты так жестко определила время… Впрочем, о чем я… Я так тебя люблю! — Дэвид нежно коснулся губами ее виска.
Его губы пахли чем‑то незнакомым, наверное, недельной разлукой. Прохожие обходили влюбленных, а Люсия уже с трудом помнила, где она. Наслаждаясь желанным, долгожданным присутствием друг друга, они прошли немного вдоль Темзы, и внезапно Дэвид сказал:
— Давай отдадимся течению!
— Течению чего? — уточнила Люсия.
— Пока что — реки…
