— Ты что, пьян? Захарьин успешно закончил медицинский факультет Московского университета, совершенствовал врачебное мастерство в Берлине и Париже. Он профессор и директор клиники Московского университета. За заслуги в области медицины стал почетным членом Академии наук. Особенно славится искусством диагноза. Именно по этой причине его и привлекли к лечению государя, надеясь на его большие медицинские знания. А ты что несешь?!
— Вернейшие сведения, ваше превосходительство! Вы не можете не знать отношения нашего государя к инородцам вообще и евреям в частности![27] Вот они и решили, того… Воспользоваться случаем! Извольте ознакомиться с документами, ваше высокопревосходительство! — Бердяев протянул директору пухлую папку.
Зволянский брезгливо взял бумаги в руки, положил рядом с собой на диван и начал их перелистывать, время от времени недоуменно хмыкая:
— Что за бред? «…Сделайте детей ваших врачами и аптекарями, дабы они отнимали жизнь у христиан… сделайте так, чтобы дети ваши были бы адвокатами и нотариусами и чтобы они всегда вмешивались в дела государства с целью подчинить христиан евреям, дабы вы могли бы стать господами над миром и мстить им…» Бред, истинный бред!
Он перевернул еще несколько страниц:
— Откуда все это? «Заболевание было легкое, простая простуда, которая обыкновенно проходит в неделю, разве что больному не была оказана медицинская помощь, в каковом случае болезнь может принять затяжной характер. Простуда у царя осложнилась и перешла в плеврит. В то время в Москве жил доктор, который лечил очень успешно. Это был Захарьин. Он был вызван в Крым и, прибыв туда, поставил свой диагноз. Если бы он был террористом, то мог бы убить царя, но тогда бы немедленно был разорван на клочки. Но Захарьин не был террористом. Он был врачом. В качестве такового он прописал лекарство, которое предусмотрительно привез с собой. Без колебаний августейший пациент принял это лекарство…»
Директор сбросил на пол вагона рассыпавшиеся бумаги и в упор уставился на Бердяева.
— Значит, здоровье царя-батюшки тебя беспокоит, Николай Семенович? А как насчет сохранности казны государевой?! Ерунда, поди? Отщипнуть маленько — кто заметит-то, а?
— Н-не понимаю! Грязные наветы, полагаю, ваше превосходительство…
— Наветы? Тоже, поди, от талмудистов?! Иди за стол, ротмистр, почитай! — Зволянский достал бювар, вынул оттуда донос, снял первую и последнюю страницы и сунул Бердяеву. — 45 тысяч только с начала нынешнего года! Читай!
— Позвольте прежде объясниться, ваше…
Руки у начальника московской охранки крупно дрожали. Не решаясь сесть за стол с убийственными для него документами, он порывался подвинуться ближе к приезжему начальству, но Зволянский брезгливо отпихивал его. Из второго салона несколько раз осторожно выглядывал Медников, словно ожидая окончания скандала. Потом, решив, что ждать бесполезно, бочком, не прощаясь, протиснулся мимо начальства к выходу.
— Это что — он нафискальничал? — заметил его Бердяев. — Какой негодяй! А про свои делишки он вам, ваше высокопревосходительство, не написал?!
— Все — вон из вагона! — неожиданно заорал Зволянский. — Вон! В ушах звенит!
Поймав взгляд Зубатова, продолжил:
— Примешь дела у ротмистра. А его чтобы и духу здесь не было! На обратном пути, когда поеду, доложишь! Никуда больше не писал? Только в мой адрес?
— Единственно! — молитвенно прижал руки к груди Зубатов.
— И не надо пока шум поднимать. Тоже ступай. Скажи там этим… Путейцам, или как их там — пусть отправляют литерный. Медникову ни в чем препятствий не чинить. Почту возьми! Для меня есть что-нибудь новенькое?
— Никак нет! То есть… Заварзин из Ливадии телефонировал. Просил передать вашему высокопревосходительству, что депеша отправлена… не самим, а Марией Федоровной[28].
— То есть как это? — Зволянский почувствовал, что голова у него пошла кругом. — То есть как не государем?! А Высочайший регламент…
— Не могу знать! Вот как перед богом! — попятился Зубатов. — Мне было сказано: передай, что депеша отправлена по настоянию ее величества. Чтобы вы, ваше превосходительство, стало быть, были в курсе…
— Ладно, ступай. Разберемся!
Когда литерный, лязгнув сцепками вагонов, тронулся, директор Департамента полиции растянулся прямо в сапогах и мундире на диване и принялся напряженно размышлять.
Заварзин, Заварзин…[29] Что он хотел на самом деле передать своим сообщением? Высочайший регламент запрещал отправлять кому бы то ни было какие-либо депеши и отдавать распоряжения от имени государя и без его ведома. Хотя, с другой стороны, кто посмеет воспрепятствовать императрице?
На этот вопрос напрашивался единственный ответ: государь был плох. И в Ливадии это тщательно скрывали. Причем скрывали на самом высоком уровне — так, что об этом не знал даже он, Зволянский.
Или же…
Мысль, осенившая директора, была настолько неожиданной, что он слетел с дивана и ошеломленно уставился в тщательно зашторенное окно.
Неужели вся эта «талмудистика», собранная Бердяевым черт знает где, попала к императрице и Мария Федоровна запаниковала?
