Мысли свои при себе оставил, зная, что озвучь и своими же словами подавится, а Эрлан ему заклятым врагом станет, если тут же на месте не убьет. И будет прав.
– Я стража нашел, дай время – он узнает, что к чему, а через него и мы, – бросил светлому. Тот глянул, тоски не утаив – видно не верил. И Роберган заподозрил, что все банальнее – тот щенок, что в подполе сидит.
Лой мысли лета уловил, остановился, и вдруг прихватил за грудки, без труда от земли отрывая:
– Не лезь, – процедил.
– Понял, – поспешил заверить и вновь на траву встал. А ведь вроде вровень по росту и массе, он даже и выше и помощнее будет…
Шах сидел в углу, в потолок глядел – пусто на душе и желаний ноль, на все ровно. Даже на звук открывающейся двери голову не повернул – похрену кто и зачем пришел.
Лет табурет поставил, сел напротив светлого:
– Поговорим?
Не шевельнулся.
Лой с трудом заставил себя пройти, встал у стены напротив, уставился на мужчину. Тот приметил его, очнулся и взгляд изменился – ненависть появилась, жгучая смесь ревности и жажды мести.
Эрлан же смотрел на Шаха и чувствовал, что сходит с ума, что уже сошел. Вернее – пришел – замкнулся круг, спасибо Майльфольму.
Шах поднялся, взгляда с Лой не спуская:
– Ну, что, невесел смотрю? Не обломилось? А может, по-взрослому все решим, как мужики?
Роберган вздохнул: ну, рог вам в задницу! Самое время для боев и плясок! Были б людьми – послал бы их… к бабке Веге по навоз. Обеих!
Но не ему в дела изначальных лезть – отодвинулся на всякий случай и мысленно поставил на Лой. Пришлый-то супротив него – сосунок однолеток. И засомневался – баб-то не разберешь, что им и кто надобен, а уж куда изначальную. Может и пришелся ей этот безволосый щеня.
Эрлан руки на груди сложил, лицо спокойное, а в глазах боль и кручина.
– За что биться будем?
Шах моргнул, замирая. Тихо в душе стало, и злость улетучилась, а по венам покой и сладость побежали.
– За нее, – выдавил.
Эрлан молчал, разглядывая его – силен, ладен – вымахал, возмужал. А все такой же норовистый и поперечный. Брат…
Брат – соперник. Брат, которому должна по праву сговора принадлежать Эйорика Лайлох, но принадлежит Эрлану, которому должна принадлежать Нейлин Лайлох… но та принадлежит миру предков, потому что всего за день до помолвки ее собственный страж взял ее и тем смыл всякую надежду, всякую возможность сладится с молодым Эрланом Лой.
Один проступок бесчестного стража, а какие последствия…
Глаза мужчины остекленели. Он пошатнулся и вышел.
Роберган проводил его удивленным взглядом и нахмурился: а дело -то куда хуже, чем думалось.
Эрлан сел на траву у "темницы" лета, спиной к камням кладки прислонился и глаза закрыл – тошно. И ни выхода, ни входа.
Как он вчера не заметил родовой знак?
А что он вообще, кроме Эйорики видит? Ведь, как встретил ее, словно ослеп и оглох, не то что мир – себя потерял.
Он старший брат и проклят, как и младший закором – любить одну. Но как старший должен беречь младшего и помогать ему. Где выход?
Необученный ни собой, ни правом не владеющий, не знающий правил и законов, забывший мир и предков своих – положен Эйорике и завяз в ней, как в болоте.
Допустить, чтоб они сладились? Что он может ей дать? Он же даже не знает ничего о ней! Он о себе-то не знает! Погубит он ее, погубит!
Но Эрлан ему старший брат, и долг никто не отменял.
Отдать ее? Ведь право за ним и это так!… Но как жить самому?
Эрлан ком сглотнул, ворот рубахи рванул, дурея от ситуации. И увидел кружку с молоком перед лицом.
Лири сидел на корточках перед ним, испить протягивал, видя, что совсем светлому худо. Взгляд у стража мрачный – чует беду с хозяином, его маяту и отчаянье.
Лой выпил, кусок амина проглотил:
– Что, светлый? – озаботился страж.
– Вейнер, – только и смог сказать, с трудом губы разжав.
А больше ничего говорить и не надо было. Лири сел, голову ладонью огладил, оскалившись и, вдруг, запустил кружкой в колья ограды.
– Поэтому отказала?
Эрлан затылком о камень в отчаянье ткнулся, чтоб хоть боль отрезвила, чтоб перекрыла боль душевную.
Шах головой помотал, гоня чары, а они будто в кровь проникли.
– Без толку, паря, – бросил Роберган. – Против Лой и Эберхайм – мальчишка.
– Пошли вы всем составом, – беззлобно посоветовал мужчина – звенело в ушах хрусталем ласково, приятно и сознание оттого как в невесомости плыло. Осел у стены, глаза закрыл – хорошо. Мезидан по вене – фигня…
Лет понял, что разговора пока не будет – вышел. Глянул на Лой с "благодарностью". А тот не в лучшем состоянии, чем пришлый, хоть и с другого конца – у того блаженство, у этого горе вселенское.
Мужчина сплюнул с досады. Попер в дом и услышал в спину тихое, словно через силу сказанное:
– Он мой брат – Вейнер.
Роберган застыл: ой, рог да в дышло…
Развернулся на пятках и встретился с больным взглядом светлого. И поверил сразу.
Отошел к дому, сел на пень: "дела-а-аа".
Эра ремень затянула на брюках и как ножом в живот дали – скрутило до испарины от боли. Рухнула на колени, затрясло. Ремень ослабила с трудом – дух перевела. Немного и только непонятное эхо дискомфорта осталось бродить по организму.
Нервы или заболела чем?
