А когда на очередном скримере Гольцман сдавленно пищит и хватает друга за руку, я подаюсь вперед и вижу, что он сжимает ее пальцы и не отпускает. В этот момент я почти готов взорваться. Прекратить это сейчас же. Схватить его, ударить, каким-то образом сделать ему больно. Или хотя бы просто разнять их ладони. Просто, мать их, заставить не касаться друг друга.
Тит берет меня за плечо, заставляет откинуться на спинку кресла. Смотрит мне в глаза неожиданно серьезно. Качает головой. И устало моргает.
Сразу кажется намного старше, чем он есть. Указательным пальцем сначала стучит меня по лбу, а потом качает из стороны в сторону, как будто что-то запрещает. И направляет его на экран. Просто призывает следить за сюжетом? Или что-то понял?
До финала еле доживаю. Всеми силами стараюсь смотреть фильм, но взгляд то и дело ползет влево. Хочу знать, они все еще держатся за руки? Как будто мне недостаточно того, что я уже увидел. Когда все маньяки наказаны, главные герои спасены, и в зале загорается свет, я сразу поднимаюсь на ноги. Как раз чтобы успеть заметить, как они расцепляют ладони. Да, действительно страшный ужастик, где можно поставить десять баллов?
Из кинотеатра выходим молча. Я погружен в себя, да и Тит непривычно тих. Пока идем к остановке, напряженно думаю. Женю и Долина я потерял из вида, но вряд ли они сильно задержатся. Я надеюсь. Я, черт, так на это надеюсь! Нам с Гольцман точно нужен один автобус, а вот Антону? Надо как-то притормозить и дождаться ее. Потому что если я уеду и не увижу, что они расходятся, то у меня башка треснет. Просто расколется на две части, отвечаю. Когда начинаю обеспокоенно крутить головой, Тит спрашивает:
– Ничего не хочешь рассказать?
Бурчу:
– Нет. Не знаю. Пока не хочу.
– Ну, я подожду.
Вадик мне улыбается, и я вижу в этом какую-то поддержку. Становится немного спокойнее.
Он легко толкает меня кулаком в плечо и говорит:
– Вышли они. За нами идут.
Подавленно молчу. Чувствую себя дебилом. А еще – как-то очень уязвимо. Эта эмоция для меня тоже непривычна. Я избегаю ситуаций, в которых ощущаю себя слабым. Знал бы, сюда тоже не сунулся бы.
Наверное, все дело в том, что Гольцман – ведьма. Она столько раз называла меня идиотом, что я реально им стал. Но остановиться я уже не в силах, по крайней мере сегодня. Замедляю шаг, и Тит без слов подстраивается. К автобусной остановке мы подходим одновременно, все вчетвером. Поэтому я прекрасно слышу, как Долин говорит:
– Так поздно уже, давай я тебя провожу, малышка.
Стараюсь сдержаться и не среагировать слишком агрессивно на то, как он называет Женю. Поэтому свой голос слышу со стороны, и только на середине фразы понимаю, что это реально я открыл рот и говорю:
– Я сам ее провожу.
Три пары удивленных глаз устремляются на меня синхронно. Но больше всех шокирован я сам. Приехали. Сначала я перестаю владеть руками, которые вечно тянутся к Гольцман, а теперь еще и слова вылетают из моего рта без всякого контроля. У какого врача надо провериться?
– Ты? – переспрашивает Антон недоверчиво.
Киваю и обращаюсь уже к Жене:
– Я тебя провожу. Мы же рядом живем.
– Малышка, – Долин тянет ее за рукав в сторону и, понижая голос, втолковывает что-то неразборчиво.
Тит закусывает губу и иронично приподнимает брови. Веселится, сволочь. А еще друг.
Я неловко повожу плечами и смотрю на Женю. Вдруг откажется? Тогда Антон поедет с нами, и всю дорогу я буду любоваться их милым общением, стараясь не пришибить обоих.
Но Гольцман отчего-то раздражается на друга и повышает голос:
– Доля, я не маленькая, да и он не маньяк. Да, я уверена. Езжай домой, вон твой автобус уже ползет.
Антон качает головой, смотрит на меня с какой-то досадой и совершенно точно – с неприязнью. Но отвечает:
– Как хочешь. Напиши, как будешь дома, ладно?
– Обещаю. Все, беги.
Он наклоняется и целует ее в щеку. Снова кидает на меня однозначно недоброжелательный взгляд и уезжает. Тут я наконец с облегчением выдыхаю.
– А вон моя тачка подъехала, – говорит Тит.
– Ты на такси?
Он криво улыбается:
– Да, папа вину заглаживал, теперь до скончания веков могу на бизнес-классе гонять.
Жмем друг другу руки, Вадик посылает Гольцман воздушный поцелуй и идет к машине. На ходу кричит мне:
– До завтра, Пчелкин!
Вот же скотина. Это детское прозвище он вспоминает, когда хочет меня поддеть. Давно перестало злить на самом деле, скорее веселит, но перед Женей мне почему-то неудобно.
Она фыркает и трет нос, явно стараясь скрыть улыбку.
Прикусываю щеки изнутри и жду, когда она справится с приступом смешливости.
Гольцман убирает руку от лица и кивает в сторону дороги:
– Наш автобус, – а потом сдавленным от смеха голосом добавляет, – Пчелкин.
– Жендос, – стараюсь говорить угрожающе, но на самом деле даже рад, что Тит закинул перед уходом эту шуточку.
Иначе атмосфера между нами была бы еще более неловкой.
Автобус почти пуст, так что мы идем в хвост и садимся рядом. Она у окна, я у прохода.
– Как тебе фильм? – спрашиваю, глядя перед собой.
Повернуться к Гольцман пока не могу. Хватает и того, что меня трясет от близости к ней.
